поиску Полуши, Ржевский как-то не предполагал, что в избушке может вообще никого не оказаться. А ведь в этом не было ничего невероятного.

Теперь следовало решить, как поступить, но поручик, не очень надеясь на собственное разумение, обратился к богине Фортуне: «Фортунушка, ты так хорошо помогла мне с утра. Не оставляй меня и теперь. Как же мне уйти отсюда, не поговорив ни с кем? Подскажи, как действовать».

Фортуна молчала.

— Подождём часок, — наконец сказал поручик, выходя из домика. — Авось кто явится. А если нет, то вернёмся и с Таисией Ивановной посоветуемся.

И в этот самый миг Фортуна дала знак, что подождать — верное решение. Уже стоя снаружи избушки, Ржевский увидел старое тележное колесо, прислонённое к стене. И рядом — скамеечку.

Колесо — символ Фортуны! И богиня будто приглашала: «Сядь и подожди».

Ржевский перекликнулся с мальчишкой-провожатым и, сообщив ему, что собирается остаться на час, уселся на скамеечке, привалившись спиной к бревенчатому срубу.

Сидя здесь, поручик мог держать в поле зрения наибольшую часть поляны. И хотя тени здесь не было, солнце почти не припекало.

Ржевский сорвал травинку и принялся жевать. Петя, усевшись рядом, занялся тем, что обирал с себя лесной мусор, который оказался настолько прилипчивым, что взмахом ладони не стряхнёшь.

Так прошло некоторое время. Солнце заметно изменило своё положение, и Ржевский уже начал сомневаться, что правильно истолковал знак, но тут на дальнем краю поляны показалась человеческая фигура. Это была старуха в вылинявшем синем сарафане, простой рубахе небелёного холста и пёстром платке. Заметно прихрамывая, она тащила небольшую корзину с травами.

Ржевский не стал окликать старуху. Решил, что будет лучше, если она заметит его сама и, конечно, испугается, ведь этот испуг он сможет обернуть в свою пользу при расспросах. Пете поручик тоже запретил подавать голос, и так они сидели молча, пока старуха приближалась, однако никакого страха или удивления та не выказала. Скользнула по гостям безразличным взглядом и зашла в избушку, пробормотав что-то про медведя.

Ржевскому ничего не оставалось, как зайти следом, и вот тут хозяйка избушки, поставив корзину под стол, насторожилась и шумно втянула ноздрями воздух.

— Кто здесь? Дух незнакомый, — сказала она скрипучим голосом.

— Я не дух, я человек, — ответил Ржевский.

— Знаю, что не бес, — проскрипела старуха и вперила в гостя выцветшие серые глаза, но смотрела как будто сквозь него. — Запах, говорю, от тебя чужой.

— Так и есть, — ответил поручик. — Я здесь прежде не бывал.

— Значит, это ты дверь открыл? — спросила старуха. — А я сперва думала, что косолапый ко мне захаживал.

Судя по поведению и разговорам, она была слепая.

Меж тем Ржевский вспомнил, как Иван Щербина называл эту старуху:

— Ты бабка Агафья?

— Ну я. А тебя как звать? — Старуха чуть подумала и спросила иначе: — Как звать тебя, барин?

— Я где-то слышал, — задумчиво сказал Ржевский, — что если скажешь ведьме своё имя, она может навести порчу.

— Не хочешь — не говори. — Старуха пожала плечами. — Зачем пришли?

Она сказала «пришли», то есть речь шла о двоих.

Ржевский оглянулся и увидел, что Пети за спиной нет. Значит, он остался снаружи и не мог звуком шагов или запахом пота выдать себя. Но если так, то откуда слепая старуха узнала, что гостей двое? Ведь она не заметила их раньше, сидящих на лавочке.

— От второго клопом лесным воняет, — пояснила старуха. — Даже отсюда его чую, — проскрипела она, нашарила табурет возле стола и уселась.

Ржевский снова оглянулся и увидел в дверном проёме, как Петя, стоя возле избушки, поспешно стаскивает с себя рубаху. Очевидно, клоп заполз за шиворот ещё в лесу, а теперь Петя нечаянно раздавил это вредное насекомое, и теперь пошёл «аромат», дойдя и до Ржевского.

— Про второго забудь, — ответил поручик, усаживаясь на лавку. — А вот у меня к тебе дело. Поговорить с тобой хочу.

— Ко мне для лечения ходят, а не для разговоров.

Ржевский сделал вид, что не услышал её замечание.

— Ты Полушу знаешь? Приходила она к тебе?

— Полуша? — старуха усмехнулась. — Голос такой звонкий, красивый.

— Да, она, — поручик подался вперёд и даже кивнул, лишь после сообразив, что слепая не видит кивка.

— Приходила, — старуха снова усмехнулась. — На той неделе у меня была. Уговорились на счёт… Да ты небось сам знаешь?

— Не увиливай, ведьма, — строго сказал Ржевский, вспомнив следовательские приёмы Тасеньки. — Рассказывай всё, как было. Подробно.

— От плода она хотела избавиться, — проскрипела знахарка. — Сказала, что от барина понесла, но рожать не хочет. Я её спрашиваю: «Молвы боишься?» Она отвечает: «Я сирота без приданого, да ещё дворовая — в поле работать непривычна, да и не хочу. Никто меня замуж не возьмёт. А раз так, молва не страшна». Я дальше спрашиваю: «Коли ты дворовая, чего тебе не рожать? И дитё, и сама сыты будете да в тепле. Или у тебя барин злой?» Она говорит: «Нет, барин добрый».

Поручик невольно улыбнулся, а знахарка продолжала тем же скрипучим голосом:

— Я спрашиваю: «Может, барыня злая?» Она говорит: «Нет барыни. Барин один в усадьбе живёт». Я спрашиваю: «Зачем же от плода избавиться хочешь? Живёшь, как у Христа за пазухой. Вот и рожай на здоровье». Она говорит: «Нет. Барин добрый да ветреный. Пока я с брюхом ходить буду, он себе другую найдёт. А после вспомнит ли?»

На этих словах у Ржевского ёкнуло сердце, как тогда, на краю поляны. «Дура, Полушка, — подумал он. — Лучше б ты колдовать взялась. Украла бы у меня рейтузы или ещё чего, чтоб приворот делать, как Бобричевы дочки. Зато сейчас я бы тебя по лесам не искал. А ты что удумала? Дура!»

Знахарка меж тем говорила:

— Я спрашиваю: «Отчего ж не вспомнит?» Она мне: «Многих баб роды портят. Были красавицы — стали коровы. Ежели и со мной так будет, то лучше смерть. Барин совсем забудет, а я люблю его».

«Лучше смерть?» — насторожился Ржевский, а знахарка, не видя его лица, опять усмехнулась:

— Значит, ты тот барин и есть?

— А Полуша где⁈ — вскричал поручик, вскакивая на ноги.

— Что ты горланишь? — заворчала знахарка. — Я слепая, а не глухая. А где Полушка твоя, тебе видней.