не высокая, а что называется «в самый раз». Грудь и бёдра пышны ровно в той степени, чтобы не показалось мало, но и не тяжелы.

— Не только, мадам! — с жаром воскликнул поручик. — Фигура ваша также совершенна! И хотя она скрыта покровами, но я уверен, что даже в самых потаённых уголках всё идеально. Могу ли я надеяться, что когда-нибудь увижу вас во всём великолепии?

— А вы действуете решительно! — дама улыбнулась.

Зубы у неё были ровные и белые, словно морской жемчуг. Лишь два верхних, именуемые клыками, были остренькими, хоть и не длиннее прочих. Ржевскому это о чём-то напомнило, но думать было некогда.

— Я всегда действую решительно! Кстати, позвольте представиться: Ржевский Александр Аполлонович, поручик в отставке.

— Ржевский? Кажется, я о вас слышала, — сказала дама, и теперь поручику показалось, что её речь из-за польского акцента похожа на шипение. Впрочем, это всё равно звучало мило! А красотка продолжала шипеть: — Да, точно слышала, но не могу вспомнить, что мне о вас говорили.

— Я в некотором роде знаменитость, — Ржевский подобрался и встал по стойке смирно, насколько это возможно с ведром в руках.

— Чем же вы знамениты?

— Если я скажу, вы мне не поверите. Я лучше покажу… попозже.

— Вы меня заинтриговали! — сказала дама и представилась сама: — Барбара Крестовская-Костяшкина.

Услышав фамилию, Ржевский тут же вспомнил своего недавнего гостя, хотевшего купить Полушу.

— А господин Владислав Крестовский-Костяшкин ваш брат?

— Муж.

Поручик попытался решить для себя, хорошо или плохо то, что красотка замужем. Однако она в порыве внезапной откровенности пояснила всё сама:

— Хотя это не муж, а одно название. Внимания от него нет, помощи нет. Устроил у нас в имении театр, где играют наши крепостные, и всё время посвящает им, тратит на них очень много денег. И ничем не интересуется кроме своего театра!

— Ничем? — Поручик повторно оглядел грудь и бёдра дамы: — Как же это возможно, когда вокруг столько интересного? — Он ещё раз глянул на грудь.

— А вот так. — Барбара вздохнула. — Всё управление имением на мне. О доходах думаю только я. Если бы не я, мы с мужем давно бы разорились.

— Ужасно! — Ржевский постарался вложить в этот возглас побольше сочувствия, но получилось с трудом, ведь поручик внутренне ликовал.

— Я и сейчас не на прогулке, — продолжала жаловаться дама, зажав под мышкой хлыст и убирая серебряный стакан обратно в сумочку. — Ездила по делу. Договаривалась о покупке мёда. У нас в имении винокуренный заводик, а мёд нужен, чтобы делать крупник. Крупник это…

— О! Я знаю! — радостно подхватил Ржевский, оставив, наконец, ведро. — Это ликёр на меду и травах. Очень вкусно. Жаль, что в наших краях его редко встретишь.

— Вы ценитель?

— Да. Пригласите на дегустацию?

— Приезжайте хоть завтра, — дама кокетливо улыбнулась.

— Завтра? Я думал, крупник готовится месяц.

— Предыдущая партия уже готова.

Всё шло как нельзя лучше, но именно в это время со двора Ивана Щербины выехала коляска, в которой сидела Тасенька, а кучер, повинуясь указаниям Ерошки, остановил экипаж как раз возле колодца.

Тасенька, проявляя такт, ничего не сказала поручику и старалась смотреть в сторону. Она так талантливо играла безразличие, что можно было подумать, будто коляска остановилась здесь случайно. Но всё испортил Ерошка:

— Что, барин, едем?

— Кто это? — спросила Крестовская-Костяшкина почти ледяным тоном. И, разумеется, имела в виду не Ерошку, а Тасеньку.

— А это… это… это… — Ржевский не решался сказать: «Это мой друг Таисия Ивановна». Поручик сильно сомневался, что прекрасная полячка верит в возможность дружбы между разными полами. Одно слово могло стать роковым и перечеркнуть все успехи, недавно достигнутые на польском фронте, но тут из ворот выехал Петя в своём экипаже.

— А вот, кстати, и жених её, — облегчённо выдохнул Ржевский.

— Жених? — Голос Крестовской-Костяшкиной потеплел.

— Да, — небрежно ответил поручик. — А я так — друг семьи. — Он выдержал небольшую паузу. — Вы не шутили на счёт дегустации? Завтра я бы с радостью приехал.

— Приезжайте к четырём часам. Буду ждать.

— А муж?

— Я ему скажу, что вы приедете. Но он вряд ли запомнит. Слишком увлечён своим театром. Ставит новую пьесу, но я даже не знаю, о чём она. Он всё держит в секрете.

Крестовская-Костяшкина стянула с левой руки перчатку, и Ржевский, с величайшим почтением взяв руку красотки в свою, приник губами к основанию пальчиков.

— До свидания, мадам.

* * *

Когда коляска выехала из деревни, Тасенька всё равно не спросила, с кем Ржевский беседовал у колодца. Поручик тоже не видел смысла объяснять и молчал, а затем, чтобы прервать неловкую паузу, обратился к Ерошке, который всё так же сидел на облучке рядом с кучером:

— Слышь, Ерошка, а почему деревня называется Пивуны? Там есть кабак?

— А чего сразу кабак? — заворчал Ерошка. — Там рядом с церковью колодец. Ты сам видел, барин. А вода в нём вкусная. Все прохожие и проезжие останавливаются, чтоб испить. Потому и Пивуны.

Тасенька оставалась задумчивой и даже печальной, поэтому Ржевский всё-таки решил с ней заговорить:

— Простите, Таисия Ивановна, что завёз вас в такую даль, а в итоге на два с половиной часа оставил на крестьянском дворе. Вы, должно быть, надеялись на более интересную прогулку? И на большее внимание с моей стороны? Хоть мы и не пара сбежавших влюблённых, но меня это не извиняет. Я должен был заботиться, чтобы вы не скучали.

— Что вы, Александр Аполлонович! — Тасенька сразу оживилась. — Я прекрасно съездила. Да, в доме у Алевтины мне сначала было неуютно, но после, когда вы ушли, мы с ней разговорились, и я столько всего узнала о деревенской жизни! Это же так интересно! Почти как у Гёте, только на русский манер.

— А что у Гёте? — не понял Ржевский, который и про самого Гёте знал только от Тасеньки.

— Ах да. Вы же не читали, — спохватилась она. — У Гёте всякие черти, ведьмы, колдовство…

— Но вы же не верите в чертовщину.

— Ну и что? — Тасенька пожала плечами. — Читать всё равно интересно. А когда встретишь кого-нибудь, кто говорит, что своими глазами видел