искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.

Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.

Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.

Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.

«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».

Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза…

Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.

Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:

– Ты совсем с ума сошла?

Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.

– Я охотница и дважды ловила олених… – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.

– В море нет олених.

Меня завораживает её тихий, вкрадчивый и уверенный голос. Она мне говорит: «Перед Морем невозможно устоять – любая бы свалилась», – и сразу же отпускает мои плечи, стоит мне встать на ноги. Плоть – там, где были ладони хранительницы, – ломит, словно я летела с обрыва по камням. Прилипший песок скрипит на зубах, когда я благодарю Ниару. Та просто кивает в ответ.

– Не ожидала найти тебя здесь, – замечает она. И правда: я обещала остаться во внутреннем дворе, но меня начало тошнить от мраморных изгородей. Скифия – по виду безликая, каменистая, жёлтая, неплодородная, а у них в Синдике – безмятежность… Люди учатся, любят, смеются, отдыхают. Это совсем не похоже на мою жизнь.

У них, вот как я считаю, – не «у нас в Союзе», Ниару – скифка, но она слишком давно в Синдике, и мы с ней как день и ночь. И она тоже это чувствует. Мы киваем друг другу, не скрывая напряжения. Она, очевидно, присматривает за мной и шла до самого берега, желая проверить, что я тут делаю.

– Какой срок нам дозволено здесь оставаться?

– Ты можешь остаться до завершения Игр, – она позволяет себе говорить со мной на родном скифском. Так и я не упущу ни единого слова.

Чувствую в словах хранительницы некую благосклонность, но пугаюсь её и делаю шаткий шаг назад. Олимпийские игры – моя тайная мечта, и никто не должен с ходу уметь разгадать её.

– Институт позволит тебе посетить праздник и факультативы. Некоторые ремёсла требуют всего пару месяцев на освоение. Шитьё, например.

Неясно, почему послом наигранного гостеприимства прислали сухую и уставшую Ниару – когда я уходила, она оставалась охранять мою опасную и вооружённую острым умом Ша.

– Синдика может предложить тебе многое. Таким, как мы, здесь доступно не только деторождение, – и она выразительно кивает на мой впалый голодный живот, скрытый под повязками одежды.

– Я стану родительницей и Владыкой своего племени, моя… моя судьба предрешена, – запинаюсь, и Ниару сразу замечает это.

Синдика контролируется мужчинами и женщинами наравне, и разговоры тут ведут длинные, откровенные. Управительница их Института изъяснялась заумно, пытаясь доказать, что «в современном обществе больше не учат деторождению». Ша не устраивает такое мироустройство. Но это был неравный разговор, ровно как у нас с Ниару. И мне совсем не нравится проигрывать Синдике в убеждениях.

– Неужели ты бежала из племени в тягости? Бежала не одна? – спрашиваю я прямо. Откуда-то я чувствую, что так было. Шаманы, клеймившие меня, говорили, будто во мне есть кровь степной орлицы – а потому иногда, если постараюсь, я умею видеть прошлое сквозь чужую кожу. Ниару так убеждает меня остаться, словно это личное.

Хранительница вздрагивает, и я понимаю: мой вопрос попал точно в цель. Мне даже становится немного стыдно, ведь, очевидно, я заставляю её заново переживать старую боль.

– Да, я тоже… в своём роде… была жрицей Земли, – она сильно сжимает губы, они от напряжения белеют. Она печально смотрит на меня, и я едва могу выдержать этот взгляд – вряд ли ей пришлось легко, одной и в чужой культуре. Я до этого момента и не понимала, как сильно нуждаюсь в опыте девушки, на протяжении многих лет ежемесячно переживающей церемонии