играли уже знакомый романс «Гори, гори, моя звезда». Но музыка звучала иначе!

Эмилия сидела за фортепиано. Поначалу Врубелю показалось, что на хозяйке надето простое домашнее платье, но, едва успев приглядеться, он с удивлением понял, что принял за платье ночную сорочку. Эмилия сидела с голыми руками, прикрыв плечи пестрой синей шалью, рассыпав по спине и плечам неубранные черные волосы. Она играла, даже не заглядывая в ноты – в них опытной пианистке не было никакой надобности. Листы нот были разбросаны по полу, и внимательный глаз замечал с первого взгляда, что их не просто уронили, а именно разбросали, швырнули со всего размаху. Эмилия играла, глядя перед собой невидящими глазами, играла сосредоточенно и сердито. Женщина, казалось, готова была взорваться от клокотавшего внутри гнева, но выпускала его осторожно, тонкой струйкой, стараясь уловить гнев на выходе и обратить его в музыку. От этого и звуки романса, пускай и искусно сыгранного, выходили разъяренными.

Врубель замер. Он не ожидал увидеть подобное зрелище – грозное или прекрасное, но не предназначенное для постороннего взгляда. Художник стоял, смотрел и слушал, не произнося ни слова. Мысль о том, что ему здесь не место, возникла и тут же исчезла, заглушенная чувством тревоги. И вместе с тем – непреодолимым восхищением.

Завершив романс, Эмилия, не останавливаясь, принялась играть пьесу, названия которой Врубель не знал. Может быть, это и не была пьеса – Эмилия импровизировала, изливая гнев в музыке с удвоенной силой. О да, более яростного исполнения Врубелю не доводилось слышать никогда прежде. Звуки фортепиано можно было сравнить даже не с грозой, но с жестоким градобоем, какой приключается раз в десять лет.

Выпустив очередной раскат, Эмилия остановилась, чтобы перевести дух. Она шумно вздохнула, повернулась к двери – и только тут заметила Врубеля.

Синие глаза полыхнули навстречу незваному гостю. Хозяйка не заговорила – она лишь смотрела, смотрела не отрываясь, из-под взлетевших вверх черных бровей. Сейчас синева ее взгляда не казалась холодной, нет – она пылала синим пламенем вроде того, что можно видеть в газовых рожках.

– Прошу прощения. – Врубель наконец сумел нарушить затянувшуюся паузу.

– Не извиняйся, – резко ответила женщина. – Проходи, садись. Мне нечего прощать тебе, Мишель.

Врубель пододвинул стул и уселся возле хозяйки. Он даже не обратил внимания, что Эмилия Львовна говорит ему «ты» – прежде такого не случалось. Только сейчас художник заметил, что глаза хозяйки красны от слез, а лицо опухло, словно от долгого плача.

– Могу ли я спросить… – начал было художник.

– Что произошло, Мишель? – глухо произнесла она, опережая вопрос. – А ничего особенного. Так живут многие замужние дамы! Даже императрицы не составляют исключения!

Дальше Эмилия внезапно перешла на французский язык. Сотни романтиков считали, что именно на языке Вольтера и Руссо следует говорить о любви – мягкое журчание французской речи как нельзя лучше подходило для выражения нежных чувств. В юные годы Врубель бывал в Париже и сам отлично говорил по-французски. Увы, в речи мадам Праховой не было и капли нежности. Художник и представить себе не мог, что прекрасная Эмилия способна так виртуозно ругаться! Ее сердитая тирада вогнала бы в краску даже бывалого солдата Старой гвардии Наполеона. В потоках отборной французской брани Врубель разобрал самое главное – Эмилия уже примирилась с мужем после его очередной измены, но не простила его. И в этот раз прощать не собирается.

Но и в гневе Эмилия казалась ему прекрасной! Сейчас, именно сейчас молодому человеку захотелось обнять ее, прижать к груди, успокоить… И признаться в любви. Он уже едва сдерживал чувство, охватившее его с новой силой. Но против страсти снова восстал разум – он подсказывал, что нести свою любовь человеку, чья душевная рана совсем свежа, – не лучшая из затей.

– Нет, это решительно невозможно! – Эмилия снова заговорила по-русски. – Я уйду из этого дома!

– Не надо, – твердо сказал Врубель. – Подумай о детях.

– Что ты знаешь об этом? – Эмилия посмотрела на него с удивлением.

– Совсем немного. Но моя мать оставила нас, когда мне было четыре года от роду. – Врубель выразительно показал рукой вверх, в сторону неба. – Никто не хотел этого. И никто не мог предотвратить.

Глаза женщины вспыхнули с новой силой. Гневный жар в Синем взгляде угасал, уступая место новому оттенку.

– Я не знаю, смогу ли утешить тебя, – сказал Врубель. – Но больше всего мне хочется именно этого.

– Для чего ты хочешь утешить меня? Только не говори, что ради простого участия, нет! Молчи. Просто молчи. Нет! Скажи мне, чего ты хочешь? Для чего пришел, когда я была одна?

– Мне проще сказать, чего я боюсь, Эмилия. Благо мне не стыдно признаться в этом.

– Чего же?

– Испугать тебя неверным словом или движением. И потерять навсегда.

– Не бойся.

Эмилия решительно поднялась со стула. Шаль упала, оставляя открытыми плечи, спину и грудь – женщина не обратила на это никакого внимания.

– Меня нельзя испугать. Уже ничем.

С этими словами она взяла гостя за руку и повлекла за собой…

Божественная всадница

После того случая в поведении Врубеля произошли перемены. Киевляне, знакомые с молодым художником из столицы, уже успели попривыкнуть к его чудачествам, однако он снова удивил их. Теперь он сделался веселее прежнего.

– Що це з тобою, Михайло? – дружески поинтересовался Мурашко. – Ти, гляди, размовляти почнеш вiршами чи пiснями! Як у театрi!

– А отчего бы и нет? – беззаботно отвечал Врубель. – Ведь говорил же Шекспир: «Весь мир – театр, все люди в нем – актеры!»

Мурашко только весело ухмылялся в бороду – ему не впервой было видеть влюбленного человека. Правда, такие неудержимые восторги были присущи скорее юношам, а Врубель, хоть и выглядел лет на десять моложе своего возраста, юношей уже не считался.

Он объяснил Мурашко, что хочет несколько дней поупражняться в живописи в одиночку, и попросил не беспокоиться из-за его отсутствия в храме. Мурашко в ответ помог ему снять небольшую, но очень удобную и светлую мастерскую всего в получасе ходьбы от дома. Несколько дней Врубель пропадал там, покидая дом на рассвете и возвращаясь едва ли не к полуночи. В те дни его не видели почти нигде больше – ни у Праховых, ни в Кирилловском монастыре, ни в одном из городских кафе, куда он прежде захаживал выпить чашечку кофе перед обедом. Встречали его лишь изредка на базаре – там уже успел примелькаться его чудной венецианский наряд. Художник запасался нехитрым провиантом, который тут же нес в мастерскую. Не знай Мурашко об упражнениях Врубеля в мастерской, столичного художника, пожалуй, хватились бы и начали искать.

– Загадочен ты став, друже! – смеялся Мурашко и, не дождавшись пояснений,