самом храме работа кипела. Ученики Киевской рисовальной школы оказались как на подбор старательными и умелыми помощниками. И, по примеру своего директора, весьма словоохотливыми. Казалось, они способны часами болтать, петь и смеяться, не отрываясь от работы. Особенно забавлял один, совсем молодой парень по имени Петрусь. Каждое утро, едва переступив порог храма и видя облупившиеся стены, местами выбеленные под новые росписи, местами покрытые следами древних фресок, он снова и снова рассказывал одну и ту же историю о том, как впервые проявился в детстве его талант к рисованию. И умудрялся всякий раз выдумать новые подробности, нередко противоречащие прежним. Неизменной была только завязка – однажды он размял в руках пучок пырея и размалевал зеленым соком белую стену соседской хаты.

– Ну и намалював чорта!

– Ти ж сказав – бика!

– Так малював бика, а вийшов чорт!

Дальше подробности разнились. Петруся то отхлестывали крапивой, то оставляли небитым, но художества с соседской стены приходилось оттирать (а вот это было самым досадным – черта или быка, но рисунка было жаль). Как бы то ни было, тяга к рисованию спустя годы привела его учиться у Мурашко.

– Одного не розумiю, – всякий раз недоумевал Петрусь под дружный гогот товарищей. – Як у хати стiну размалюешь – накажуть, як у церкви размалюешь – похвалять, та ще й червiнцiв дадуть за труди!

– А ты тут черта на стене намалюй – тебя и тут высекут! – советовали ему.

Врубель слушал молча и сдержанно улыбался – нечто подобное в детские годы случалось и с ним. Только там была не стена соседской хаты, а обои в гостиной, не пучок мятой травы, а отцовский карандаш. И в том, что нарисован рыцарский турнир, Миша не сомневался. Жаль только, что этого не понял отец – он лишь покачал головой при виде детских каракуль на стене. После того случая отец подарил Мише первый альбом, набор карандашей и даже редкий по тем временам гуммиластик. А спустя пару лет записал на занятия по рисованию.[4]

Даже в таком говорливом окружении Врубель оставался немногословным. Впрочем, киевляне скоро прониклись к нему уважением – все видели, что приезжий работает за троих и в искусстве превосходит любого. При этом он добр и приветлив. А уж как щедро и вкусно угощает всю артель, когда получает деньги!

Фрески, какую ни возьми, были повреждены чрезвычайно сильно, многие с трудом угадывались. Врубель понял, что не стоит привносить в них свое видение – для реставрации следовало первым делом уяснить, как фрески выглядели в свои лучшие времена. Великолепным подспорьем в этом служили многочисленные находки, собранные Праховым. По фотографиям и зарисовкам византийских древностей восстанавливать прежний облик кирилловских фресок было значительно легче – художник видел многочисленные сходства. Всё же мастера древности работали если не в единой, то в схожей манере.

Прахов с большим удовольствием читал Врубелю домашние лекции по искусству и культуре Византии. Часто художник и профессор обсуждали новые эскизы и задумки – Врубель замечал, что маститый профессор держится с ним, еще даже не выпускником Академии, на равных. Михаил наведывался к Праховым каждую неделю, нередко оставался на ночлег в комнате для гостей. Дом Праховых напоминал ему петербургский дом Весселей, однако были и свои отличия. Общество у киевского профессора собиралось более пестрое, настроение царило более веселое.

Здесь то и дело проводились вечера поэзии и музыки, многочисленные гости рассуждали и спорили о культуре и искусстве, делились новостями и замыслами. Дети – две дочери и сын Праховых – то и дело пытались вовлечь Врубеля в свои детские игры. Им тоже казалось, что Михаил – не взрослый мужчина, а скорее юноша. Еще в студенчестве, подрабатывая гувернером в богатых семьях, Врубель заметил, что дети тянутся к нему. А заодно научился мягко отказываться от участия в шалостях, и это пригождалось ему сейчас.

Но было у Праховых и то, чего Врубель не встречал прежде нигде и никогда. В доме гостеприимного профессора ему неизменно светил Синий взгляд божества.

Эмилия

Навещая Праховых, художник все чаще находил предлог, чтобы остаться на ночлег, благо хозяева давно привыкли к нежданным гостям из числа творческих людей. И дело здесь было не только в дружеских вечерах, домашних лекциях Адриана Викторовича или его богатейшей коллекции и библиотеке. Врубель осознал, что его непреодолимо влечет к хозяйке дома.

Прежде Михаил много читал и думал о любви, встречался с дамами и не робел в их обществе, однако только сейчас не без удивления понял, что ни разу не был влюблен по-настоящему. Выходит, что всю сознательную жизнь его больше занимали науки и искусства, да так сильно, что для любви в уме и сердце попросту не оставалось места! Ох и прав же был отец, еще в детские годы прозвавший Михаила философом! Иногда, размышляя о жизни, Врубель воображал себе, что знает о любви все, и, приди это воспетое множеством поколений чувство к нему, он не растеряется и будет твердо знать, что говорить и думать, как поступать. Сейчас все эти мудрствования оказались не впрок. Молодой человек почувствовал сначала восторг при встрече с женщиной, восторг на глазах обернулся сильнейшей страстью, и сейчас Врубель решительно не знал, что ему делать. Возлюбленной сделалась дама старше на несколько лет, мало того – замужняя.

Борьба с собственным чувством продолжалась недолго – считаные дни Михаил бранил себя, пытался высмеивать охватившую его страсть. Но страсть одолела, и разуму пришлось признать себя побежденным.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим,

Я вас любил так искренне, так нежно… [5]

Произносить «Как дай вам Бог любимой быть другим» Михаил не желал. Как и говорить слово «любил» в прошедшем времени. Он любил в настоящем!

Оттого-то Врубель и рвался в дом Праховых. Каждая встреча, каждое слово, каждый взгляд Эмилии были для него драгоценностью. Обуревавшую его страсть он, сдержанный от природы, пока умудрялся скрывать, хотя это и стоило немалых усилий – ведь не ухаживать же ему за чужой женой в доме ее мужа! К тому же что он, молодой художник, даже еще не выпускник Академии, сможет предложить супруге состоятельного человека, маститого профессора? При первой встрече его угораздило рассуждать о Буагильбере и прекрасной Ревекке, но, что ни говори, на Буагильбера Врубель не походил ничем – он не считал себя ни могучим, ни дерзким. Зато его точно так же охватила недопустимая любовь.

Врубель не знал, как он может служить своей возлюбленной. Написать ее портрет? Но и эта задача не из простых – Эмилия буквально ослепляла его.