жестам, Прахов сумел подобрать подходящие слова, чтобы настроить своего гостя на нужный лад. Будучи опытным организатором, профессор не раз мысленно благодарил Чистякова за то, что тот предложил для работ в храмах именно Врубеля. Прахов твердо верил, что талант, безусловно, важен, но не менее важно то, как мыслит и чем вдохновляется будущий работник.

Много ли будет толку, если за церковную живопись возьмется нигилист, напоказ отрицающий все и вся? Или сторонник передвижников? Те, кого называют передвижниками, эти народники от искусства, пишут повседневную, непарадную сторону жизни. А в ней, как известно, случается разное, и не всегда приятное взгляду. Да, сейчас этот подход пользуется популярностью, часто заслуженной. Достается от передвижников и служителям церкви, об этом знает каждый, кто хоть немного сведущ в современной живописи. Однако одно дело – живопись, другое – карикатура. Для создания последней тоже нужно умение. И вдвое большее – для справедливого высмеивания. Казалось бы, очевидная мысль, но многих ли она посещает?

Те, кто понимает передвижников не до конца, готов намеренно выносить на публику все неприглядное, что есть в окружающей жизни. Попросту мазать жизнь черной краской, превращаясь в еще одну разновидность нигилистов. Где передвижник, работая осмысленно, покажет правду, там его оголтелый подражатель начнет смаковать мерзость. Да, из работы с нигилистами толку не выйдет, какими бы талантливыми они ни оказались.

Поэтому Прахов понимал, какой удачей было привлечь для работы над иконостасами и фресками, да еще и в непривычной манере, романтика – ведь они, казалось бы, перевелись лет тридцать тому назад, если не больше.

Молодой художник грезит эпохой Ренессанса – что ж, Прахов сумеет обратить эту особенность на пользу дела. А ведь многие, особенно среди церковного начальства, сразу объявили бы, что мастер с такими взглядами не подойдет для росписи православных храмов! Конечно, не подойдет – ведь его вдохновляют иноверцы-католики! Но Прахов – исследователь, и его образ мысли поможет не совершить подобных ошибок. И не потерять ценных мастеров, пусть молодых, но искусных и согласных работать за весьма умеренную оплату.

Врубелю предстояло работать над убранством Кирилловской церкви под началом местного живописца, друга Праховых Николая Мурашко. Сама история появления Врубеля в Киеве началась с того, что именно Мурашко Прахов выбрал для работы над церковными росписями. Тот, в свой черед, поспешил найти себе помощника. Помощник, едва принявшись за дело, уехал учиться в Петербург, и потребовалась замена, в поисках которой Прахов отправился в Санкт-Петербургскую Академию художеств, к профессору Чистякову. Туда, где он и познакомился с Михаилом Врубелем.

– Питер дал, Питер взял, – позже пошутил об этом сам Прахов. Однако тут же исправил: – Наоборот, Питер взял и Питер дал!

Впервые услышав о Мурашко, Врубель представил себе украинского селянина вроде тех, которых так ярко выписал Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Миргороде» – остриженного в кружок, с вислыми усами, одетого в шаровары шириной с Черное море и в вышиванку. Тому способствовала фамилия киевского художника, а также то, что Прахов в разговоре шутливо называл Николая Ивановича Мыколой.

– Весьма достойный человек, – сказал о Мурашко Прахов. – Основатель и директор Киевской рисовальной школы.

Тем не менее Врубель немного удивился, когда увидел Мурашко при первой встрече. Тот оказался благообразным господином средних лет, длинноволосым и длиннобородым. Будь на нем не испачканная краской блуза, а ряса, его было бы нетрудно принять за батюшку – тем более что художники встретились у самого входа в Кирилловский монастырь.

Добродушный киевлянин много и охотно рассказывал о монастыре, его истории и окрестностях, о привычках художников и подмастерьев, собравшихся для работ над убранством храма. Он то и дело вспоминал забавные истории, случавшиеся то с одним, то с другим из его бесчисленных знакомых, и с хохотом пересказывал их. Говорил Мурашко много и громко, по-южному смягчая звук «г», а увлекаясь, начинал щедро сдабривать свою речь украинскими словечками. Все же в нем сквозило немалое сходство с персонажами малороссийских повестей Гоголя.

Немногословный и сдержанный, с безупречными манерами и непривычно звучащей здесь петербургской речью, Врубель выглядел полной противоположностью своего нового товарища. Однако двое художников сразу же нашли общий язык. Врубеля даже не задела попытка Мурашко торговаться о цене – киевлянин счел приезжего живописца слишком молодым, следовательно, неопытным для той суммы, которую назвал Прахов.

– Вы ошибаетесь, сударь, – со спокойным достоинством ответил Врубель. – Я не так уж молод. Я уже успел отбыть воинскую повинность, недурно рисую, и у меня талант композиции. Вы можете не сомневаться в моих способностях, Николай Иванович.

Так началась та страница в истории Врубеля, которую сам он позже называл «Весна моей жизни».

Не без участия профессора Прахова Врубель ощутил сходство своего положения с историями художников Ренессанса. Действительно, ему предстояла жизнь в южном городе – столь же красивом, сколь и древнем, в окружении людей, ценящих музыку и живопись, предстояла работа в старинных храмах, по заветам искусства многовековой давности… О лучшей доле Врубель и мечтать не мог.

Мысль о Ренессансе так вдохновляла Врубеля, что со временем он даже завел себе повседневный костюм, напоминающий о той славной эпохе. Художнику не составило труда придумать и нарисовать его – благо наряды венецианцев с картин Тинторетто или Тициана он представлял себе достаточно ясно. Труднее было сшить такой наряд – портные Киева при виде эскиза черного бархатного камзола, украшенного буфами и разрезами, коротких панталон в сочетании с длинными, выше колен, чулками и в придачу широченного берета с пером только горестно вздыхали, разводя руками. Иные могли и покрутить пальцем у виска – правда, лишь в тот момент, когда странный заказчик покидал мастерскую вместе со своим рисунком. Скоро Врубеля выручили умельцы из театральных мастерских – благо знакомство с ними художник свел достаточно быстро.

Он сдружился с Мурашко и даже поселился в доме старшего товарища – оттуда до Кирилловского храма можно было легко и быстро добираться пешком.

– От Афанасьевскоi та через Лукьянiвку, та смотри тiльки, щоб там чого не случилось, бо хлопчики местные дурiти могут. Но то бiльш ночью, а ночью там нам с тобой и немає чого робити. Для ночи места получше е. Так ото, с Лукьянiвки у Реп’яхов Яр.

– Куда-куда? – не понял Врубель.

– Та ото ж овраг по-вашему! Реп’яхов там богато, страсть! Да то ничего, трошки по дну, вдоль ручья, там на кручу, и ось она, церква! Благодать! Сам-то Реп’яхов Яр место приметно. Там во времена стародавние сам Змей Горыныч жив.

Врубель посмотрел на Мурашко с удивлением. Киевлянин говорил о былинном чудовище так, будто змей о трех головах и семи хоботах и сейчас жил по соседству и временами заглядывал на чай.

– Що, друже, не веришь? – покачал своей невероятной бородищей Мурашко. – А ось я тобi його нору-то покажу, як разом пойдем!

В