день собирались на снимаемой Николаем Егоровичем даче и обсуждали разные интересующие их вопросы. И в понедельник после обеда почти все эти студенты снова собрались, но в этот раз их Николай Егорович сам пригласил для того, чтобы один, именно его заинтересовавший вопрос, со всеми обсудить:

— Ну, вы, надеюсь, эту тетрадку все прочитали. Кто что может сказать про этого забавного парнишку? Григорий Харлампиевич, давайте вы начнете, меня именно ваши личные впечатления интересуют.

— Вы про Федора этого? Действительно, мальчик, я бы сказал, странный: вроде и математику он знает, и физику, но как-то очень однобоко. И, что меня больше всего удивило, он почему-то постоянно использует в расчетах странные единицы. Механическую энергию вот считать почему-то стал в электрических единицах…

— А я посчитал этот джоуль через формальное его определение, — усмехнулся Борис Сергеевич. — Оно, конечно, сразу не очень понятно — но в приложении к тем же пулям… энергия-то — она энергия и есть, неважно, механическая она или электрическая. И вот пули в этих электрических джоулях считать-то проще получается! Не проще, удобнее: все же этот джоуль в десять миллионов раз больше эрга, и у пули энергия в сотнях теперь считается, много в тысячах, а не в миллиардах единиц. То есть мальчишка просто себе задачку попроще сделал. Хотя… да, считать он точно умеет, я с ним поговорил, и мне кажется, что математику он знает не хуже какого выпускника гимназии. Но при этом на удивление безграмотный!

— И это верно, — улыбнулся Григорий Харлампиевич, — но я тут заметил, что хотя пишет он вроде и безграмотно, но читается написанное вовсе без ошибок. И вот это у меня тоже удивление вызывает, а еще меня удивило то, что он, вроде бы до весьма непростых вещей додумался, однако эти вещи сразу понять трудно поскольку он терминологией научной совершенно не владеет. Я тут внимательно его первую работу прочел: он же номограммы вообще диаграммами именует, то есть выглядит так, что он про номограммы никогда и не слышал — однако как их применять, знает точно. И я вот думаю, а уж не гений ли нам попался?

— Не гений, и даже не вундеркинд, — рассмеялся Василий Михайлович. — Мне кажется, что он, нам что-то рассказывая или показывая, не понимает половину произносимых им слов. Просто прочитал их где-то…

— И где он все это прочитать мог? Про номограммы только в германских журналах что-то писалось…

— Наверное, не только в них, и студентам о них преподаватели точно где-то рассказывали, а он мог и конспекты какие прочесть.

— А у этого парнишки из рабочих что, много студентов знакомых, которые с ним конспектами делились? — решил уточнить Николай Егорович.

— Знакомых таких у него точно нет, но прочитать такое он вполне мог. У нас-то охотников много, и иные с радостью тащат Савельичу старую бумагу: он из них очень хорошие пыжи для патронов выделывает, из папье-маше. А мальчишка, я сам видел, когда бумагу-то рвет, чтобы массу для папье-маше сварить, бумаги многие и читает. Вот и вычитал…

— Найти бы, у кого он такое вычитал, — ответил Григорий Харлампиевич, — я тут номограмму, о которой он писал, просчитал и построил — и очень интересные вещи обнаружил. Ну, насчет пуль и этой, как ее, оживальности — это, скорее, к Василию Михайловичу вопрос, а вот то, что по этой диаграмме выходит, что до скоростей, которые он именует дозвуковыми, оптимальной формой наконечника летящего в воздухе объекта является полусфера… а если перевести картину в плоскость, то у крыла летательного аппарата оптимальной будет полуокружность…

— А что вы имели в виду, когда сказали «он именует дозвуковыми»? — уточнил Николай Егорович.

— А у него, если внимательно его записки прочитать, скорости в газе делятся на дозвуковые — это до восьми десятых скорости звука, затем те, что он трансзвуковыми назвал — свыше восьми десятых и до одной и двух десятых, и потом уже сверхзвуковые идут. Я у него тогда еще спросил, почему он так скорости поделил, а он на меня посмотрел как на дурачка малолетнего и голосом таким… снисходительным пояснил, что мол «транс» — это когда часть объекта движется быстрее звука, а часть — медленнее.

— То есть как это часть движется? Он что, объект решил разделить?

— Нет, но он сказал, что воздух-то сам движется, в нем вихри разные, и движущийся объект местами для себя создает зоны дозвуковые, а местами наоборот сверхзвуковые. И в этом он, как мне кажется, прав, вот только границы диапазона подобных возмущений я не знаю как просчитать. Но у меня сложилось впечатление, что он… что кто-то их уже просчитал, и мне было бы очень интересно узнать, кто это проделал и как. А у самого мальчишки-то в этом сомнений нет ни малейших!

— Ну, у него во многом сомнений нет, — усмехнулся Николай Егорович, — он просто не знает, что… в одном вы все правы: он пока еще неуч. Но — талантливый, и если ему дать настоящее образование…

— Вот я об этом и поговорить хотел, — заметил Василий Михайлович. — Отцу его в приеме мальчика у реальное отказали, потому как мест больше нет. Но нет мест платных, а квота на бесплатные пока еще не выбрана: у меня там директором знакомый служит, я с ним это обсудил в субботу. Но знакомый этого мальчика на такое место принять не может, нужна рекомендация веская: у него как раз сейчас какая-то инспекция от министерства проходит, к каждой бумажке придираются. А вот если вы, Николай Егорович…

— Ну, рекомендательное письмо я, безусловно, напишу. От училища нашего напишу, официально. Но ведь для обучения и расходы от семьи потребуются немалые…

— Сии расходы я на себя возьму, суммы там в любом случае невелики, а у меня к мальчишке свой интерес имеется. Когда, Николай Егорович, вы сможете прошение подготовить?

— Вы же нынче на машине своей? Так давайте сейчас же в училище и заедем, я думаю, что в канцелярии это нам сделать смогут минут за десять. Так, господа, мы сейчас вас на полчаса оставим, но вы не расходитесь по возможности, у меня есть еще один вопрос для обсуждения, как раз по теме кружка нашего… и относительно этого оживала, в плоскость переведенного. Вы, Григорий Харлампиевич, номограмму, как я заметил, с собой захватили?

Макар Савельевич просидел с Салтыковым часов до четырех, даже на обед он в кухню не вышел. А когда они закончили, Василий Михайлович подошел уже ко мне:

—