слепила чужие глаза. Речку перешли вброд, по пояс в студёной воде, держа винтовки над головой; вода обожгла, перехватила дух, но никто не ахнул, не плеснул лишнего — учены. На том берегу залегли, отдышались, выжали портянки наскоро. И поползли.

Шли мы не кучей, не цепью, как ходят в атаку. Шли врозь, рассыпавшись, как я их учил: каждый сам по себе, своей бороздой, тенью между тенями, а все вместе — одно тело, одно дело. Не ломились напролом, а просачивались в темноту, перетекали из ложбинки в ложбинку, из-за куста за куст, прислушиваясь, примеряясь, выжидая. Где австриец ждал бы толпы с гомоном — там скользили поодиночке, тихо, как вода в трещину. Чужая это была наука для здешних полей, непривычная, не по уставу. Я её и сам не из устава взял.

Шли долго — куда дольше, чем версту с небольшим пройдёшь обычным шагом. Тихая работа спешки не терпит. Полверсты ползли едва не час: замрёшь, послушаешь, переждёшь чужой шорох, пропустишь облако по луне — да луны и не было, одна морось, — и снова, по сажени, по две. Где-то впереди, на холме, изредка взлаивала собака и всякий раз при том лае мы замирали, вжавшись в землю, покуда она не уймётся. Я полз и слушал за спиной своих, и не слышал их вовсе — и это было лучшее, что я мог услышать.

Раз только кто-то шумнул — задел плечом сухой стебель, и тот сухо треснул. Я обмер. Но собака на холме не отозвалась, дозор не встрепенулся — пронесло. Я нашёл в темноте его руку, сжал, чтоб унялся, не дрогнул, и мы поползли дальше.

Холм с хутором надвинулся в темноте чёрной горбатой громадой. Сибиряк, ходивший впереди дозором, воротился, вынырнул из мрака без единого шороха и зашептал на ухо: дозор — человек десять, не меньше. Пулемёт в каменном погребе, в торце, глядит на брод. Офицер — в хате, при нём телефонист; провод тянется от хаты к шесту, а с шеста — назад, в тыл. Часовых трое: один у пулемётного погреба, один у хаты, один обходит округ плетня.

Десять. Против моих шести. Да в погребе пулемёт. Я лежал в мокрой траве, чувствовал, как стынет под животом земля, и раскладывал в уме всё дело — холодно, по косточкам, как раскладывают патроны на бруствере перед тем, как начать. Числа меня не пугали. На войне не числом берут в таком деле, а внезапностью да темнотой: один, что прыгнул на тебя из ночи, когда ты его не ждёшь, стоит троих в открытом поле. Пулемёт — вот что главное. Заговорит он — и нет ни языка, ни телефона, ни команды моей, всех тут и положат на этом холме. Стало быть, пулемёт — первым, и непременно тихо, без выстрела.

Я лежал и глядел на чёрный горб холма, на редкие искры костра в торце риги, на тусклый огонёк в окошке хаты, где сидел мой будущий язык и не знал ещё, что война его нынче кончается. И прикидывал так и эдак, и всё сходилось на одном: вся затея держится на первой минуте. На том, успеем ли мы снять часовых и заткнуть пулемёт, покуда они не очнулись. Успеем — наше дело. Не успеем — ляжем. Тонко, на волоске, как всегда у нас в этом ремесле.

Я подозвал своих поближе и разложил дело шёпотом, на пальцах, в темноте. Сибиряк снимает обходящего часового — он один шастает, его и не хватятся скоро. Двое потише ползут к погребу: того, что у пулемёта, — ножом, без шуму; коли не выйдет ножом, коли поднимется тревога — тогда уж граната в самый погреб, в дверной проём, и будь что будет. Я с Сорокой и бородачом — на хату: офицера и телефон. Из тех трёх десятков, что Окунев выбил у сапёров, после первого фольварка осталось всего две неизрасходованных; в ход пускать их лишь тогда, когда тихо уже не выйдет. Сигнал к началу — крик ночной птицы, тот самый, которому Сорока молодых натаскивал.

— С Богом, — выдохнул я. — Поползли.

* * *

Поползли.

Темнота. Морось. Стук сердца в висках. Я полз к хате, к чёрному её окошку, локтями вперёд, носом в холодную глину, и весь обратился в слух. Где-то справа, у плетня, чуть слышно хрустнуло — раз — и стихло. Сибиряк снял обходящего. Чисто.

У хаты часовой переминался зевал и ёжился от сырости. Я замер шагах в трёх, в тени плетня, прижался к земле. Сорока обтекал хату слева, бородач — справа. Ждали птицу.

И тут не заладилось — как всегда, как всюду на войне, в самый скверный миг.

У пулемётного погреба что-то пошло вкривь. Не знаю, что: то ли тот, что у пулемёта, не спал, то ли мой неловко сунулся в темноте. Только донёсся оттуда вскрик — короткий, захлёбнувшийся, оборванный — и сразу за ним возня, глухой удар, и чей-то хриплый, отчаянный голос рванул на весь холм по-немецки: «Тревога! Русские!»

Всё. Тихо больше не выйдет.

— Бей! — рявкнул я, уже не таясь, и сам метнулся к окошку.

Тело пошло прежде головы. Ноги несли, руки делали — а я будто глядел на это сбоку, чуть отстав от себя.

Граната ахнула в погребе — глухо, нутряным толчком, землю тряхнуло под локтями. Пулемёт так и не заговорил. Захлебнулся, не родившись, — мои успели первыми. Часовой у хаты вскинул винтовку, обернулся на меня — да Сорока был уже за спиной у него, и тот осел беззвучно. Я ударил плечом в дверь. Дверь поддалась. В хате — чад, керосин, перевёрнутый стол, и при свечном огарке мечется человек в исподнем, хватая с лавки портупею. Офицер. За ним, в углу, телефонист трясущимися руками рвёт что-то на аппарате.

— Не дёргайся! — крикнул я офицеру по-русски, наставив наган, и он понял без перевода — застыл, поднял руки, выронил портупею.

Бородач вломился следом, навалился на телефониста, отшвырнул от аппарата. Снаружи захлопали выстрелы — беспорядочно, врозь, в темноту, наугад. Австрийцы палили на звук, в ночь, сами не видя куда. Кто-то заорал, кто-то побежал. В погребе горело.

— Провод! Режь провод! — кричал я бородачу. Тот выхватил нож, полоснул шнур у самого аппарата, рванул, смотал. Аппарат — под мышку. Офицера — за шиворот, к двери.

Вспышка слева ткнула в глаза. Гарь забила горло. Кто-то рычал чужое, кто-то — наше, рубленое, на один слог. Минута — а как час.

— Отходим! — гаркнул я. — Все назад! К броду!

* *