Назад уходили уже с боем, под пули, в полный мах.

Языка — офицера — Сорока с бородачом волокли в две руки, согнув в три погибели, чтоб не подстрелили своего же подранка. Телефон болтался у бородача под мышкой. Сибиряк прикрывал отход, бил с колена — один выстрел, выждет, другой; он и в спешке пулю зря не тратил. Австрийцы опамятовались, поняли, что чужих горстка, и кинулись было вдогон по склону — десятка полтора, с криком, с пальбой.

Я повёл своих не напрямик, а вправо, в ту самую ложбину, что ещё с вечера назначил для отхода, — туда, где за одинокой вербой над бродом начинался сектор Зотова. Покуда не минуем вербу, он стрелять не станет: я ему то наказал накрепко. Я полз последним, считал перебегающих мимо своих и придерживал в себе руку — не махнуть раньше срока. Вот волокут языка. Вот телефон. Вот раненый, на своих ногах. Вот сибиряк, отстреливаясь. Последний перевалил за вербу — и через миг с того берега ударил Зотов: он сам следил за условной чертой и понял, что сектор очистился.

И вот тут он заговорил.

С нашего берега, из кустов у брода, длинно, хлёстко, через всю речку ударил «максим» — раз, другой, перечеркнул склон огненным веером. И ещё раз. Погоня запнулась, рассыпалась, залегла, прижатая к земле, — кому охота лезть на пулемёт в потёмках, за чужими, что и так уж ушли. Под этот хлёсткий, надсадный, родной до слёз пулемётный лай мы и скатились к воде, и кинулись в студёную речку вброд, таща языка, телефон и одного своего — того потише, что у погреба, — раненого в плечо навылет, но живого, на своих ногах, и слава Богу, что на своих.

На нашем берегу, в кустах у Зотова, отдышались. Пересчитались. Все шестеро вернулись, все были живы. Один с дыркой в плече, бледный, зубами лязгает от студёной воды и от боли, — но живой, и кость цела, и до лазарета довезём. Языка взяли. Телефон взяли. Провод оборвали. Пулемёт у них в погребе раскурочили гранатой.

Зотов повёл стволом по тому берегу — нет ли ещё охотников за нами гнаться. Не нашлось. На холме у австрийцев суматошно вспыхивали и метались огни, перекликались голоса, кто-то жёг ракету не вовремя, осветив пустой склон, — а нас уже было не достать, мы были на своей стороне, в темноте, в своих кустах.

Раненого перевязали тут же, наскоро, чем было: разорвали рубаху, заткнули дыру корпией, перетянули. Он морщился, но не стонал, крепился, стыдясь стонать при своих, — и я подумал, что и это во многом моя выучка: раньше этот же парень при царапине голосил бы, а нынче молчит, сцепив зубы, потому что рядом товарищи и стонать совестно.

Я стоял по колено в холодной прибрежной жиже, мокрый до нитки, дрожащий, и считал своих по головам ещё и ещё, не веря пока счёту. Раз, два, три, четыре, пять — и я сам шестой. Шестеро вышли — шестеро воротились. Раненый — да; но не убитый. На этот раз — обошлось. На этот раз я их сберёг — всех до единого довёл назад из чужой ночи, с холма, из-под пулемёта. И от этого простого счёта, от того, что все шесть голов на месте и все шесть дышат, плечи у меня вдруг опустились сами собой, будто их все эти дни держали на весу, а теперь отпустили, — со дня той пустой подводы из лазарета и не опускались. Я перевёл дух. Об одном просил, к одному вёл всю свою злую науку: чтоб назад привести всех. Нынче — привёл.

Сорока, отжимая полы шинели, отдуваясь, покосился на пленного офицера, что сидел на кочке смирно, нахохлившись мокрой птицей, и буркнул в усы:

— Вашбродие, а офицерик-то ихний, я гляжу, и не дюже горюет. Сухого исподнего жаль, поди, а так — отвоевался, и ладно.

— Замёрз он, Лукич, — отозвался я. — Накинь ему что ни то на плечи. Толку с дрожащего языка немного.

И старый чёрт, не чинясь, стянул запасную скатку, что таскал поверх ранца, и набросил пленному на мокрые плечи. Тот вздрогнул, потом вцепился в сукно обеими руками, закивал, забормотал своё, благодарное, — и они отлично столковались без единого общего слова.

* * *

Сдал я языка Окуневу едва не на рассвете.

Офицер тот оказался не из малых сошек — обер-лейтенант, артиллерийский наблюдатель, и сидел он на том холме не зря: корректировал огонь на наш участок, видел всё насквозь. А в голове у него было — целое богатство. Где у них батареи, сколько стволов, какой запас снарядов, где штаб, что готовят на ближние дни. Телефонный аппарат с обрывком провода Окунев повертел в руках, крякнул довольно и велел отнести связистам — пригодится. А обер-лейтенанта засадил с толмачом допрашивать обстоятельно, и чем дальше шёл допрос, тем выше лезли у подполковника брови.

Пленный, отогревшись в тепле да поняв, что бить его не станут, отвечал охотно, без запирательства, — для него война кончилась, и таиться ему было незачем, разве что по привычке. Толмач, полковой писарь из обрусевших немцев, едва поспевал переводить. Окунев слушал, кивал, иной раз переспрашивал, мерил по карте циркулем, делал пометки — и лицо его, обыкновенно усталое, обрюзглое, делалось всё живее, всё цепче, как у охотника, что напал на свежий, жирный след.

— Прапорщик, — сказал он мне, когда вышли мы на минуту из хаты на серый рассветный двор, и потёр заскорузлой ладонью шею. — Ты понимаешь ли, что приволок? Это ж не язык. Это клад. Тут штабу работы на неделю — всю ихнюю позицию через него прочесть можно. — Он поглядел на меня в упор, без обычной своей хрипотцы, серьёзно. — Шестью людьми. Ночью. Без потерь, считай. На хутор ходили — а его в дивизии полком брать собирались, и то с кровью.

Я молчал. Я и сам ещё толком не остыл, не отошёл от той скользкой минуты у хаты, и радости в себе не находил, гнал её прочь — рано радоваться. Помнил тот сорванный крик у погреба, ту секунду, когда всё чуть не полетело к чёрту. Дело сделали чисто — да сделали на волоске. Кабы пулемёт у них успел заговорить хоть на счёт «раз» — лежать бы нам всем на том холме.

— Раненый у меня, ваше высокоблагородие, — проговорил я вместо ответа. — В плечо. В лазарет бы.

— Свезут, свезут твоего раненого. — Окунев пожевал губами, и взгляд его опять стал служилый, цепкий. — А я о другом. Я