— Нет, купила на рынке, — фыркнула Ася. — Конечно, сама!

— Красивая работа, — сказал Сема.

Ася не ответила, но щёки у неё чуть порозовели.

Ловец лёг мне на ладонь. От него шло лёгкое тепло, и я ощутил ману: знакомую, характерную. Ману Аси. Она явно подготовила обереги заранее, предполагая, что рано или поздно мы можем столкнуться с чем-то подобным. Предусмотрительность, которую я не мог не оценить.

Надел цепочку на шею, убрал ловец под рубашку. Сема сделал то же самое.

Город кончился. За окном потянулись поля и перелески, просёлочная дорога с колеями. Летнее солнце стояло высоко, тени от деревьев ложились поперёк дороги короткими чёрными полосами.

Повозку покачивало на ухабах, и если бы не повод, по которому мы ехали, поездка была бы даже приятной. Загородная дорога летом, открытые окна, запах полей.

Сема дремал, привалившись к стенке повозки. Ася сидела с закрытым саквояжем на коленях и смотрела в окно. Я достал часы, раскрыл крышку. Настолько вдалеке от Лавки связь слабела, так что она предпочитала молчать, но я чувствовал, что она наблюдает за всем через мои глаза.

Деревня Вяземских показалась где-то спустя минут сорок после того, как мы выехали из Грозова.

Небольшая, в несколько десятков домов. Заборы ровные, палисадники ухоженные. Крыши перекрыты недавно, свежая черепица блестела на солнце. Яблони за изгородями стояли подстриженные, дорожки посыпаны гравием. Всё говорило о хозяине, который следил за порядком и имел для этого средства. Вот только видимый быт деревни резко контрастировал с ее образом.

Первого пьяного мы увидели у околицы. Мужчина лежал в траве у обочины, руки раскинуты, лицо к небу. Рот открыт, рядом пустая бутылка. Повозка проехала мимо, и он даже не повернул головы.

Второй сидел у забора, привалившись спиной к столбу. Голова набок, глаза закрыты, руки безвольно лежали на коленях.

Женщина на лавке у колодца. Не сидела, а сползла, полулёжа, свесив руку до земли. Платье мятое, волосы распущены. Рядом стоял ребёнок лет пяти и тянул её за рукав. Она не шевелилась.

Сема подался к окну.

Повозка катилась дальше. Забор одного из домов был поломан, судя по всему, топором, причем явно недавно: свежая белая древесина светилась на изломе. Столб перекосился, и половина забора легла внутрь двора, прямо на грядки.

Крыша колодца через два двора сорвана и лежала на земле, покосившись. Из третьего двора доносились крики, глухие удары и звон стекла. Пьяная драка среди белого дня, не думавшая скрываться.

Мимо повозки, шатаясь, прошёл мужчина в рабочей одежде, с бутылкой в руке. Посмотрел на нас мутными глазами и пошёл дальше, не сказав ни слова.

Разруха выглядела свежей, наложенной поверх порядка, и от контраста было тревожнее, чем от самого хаоса. Ухоженный дом с выбитым окном напрягает больше, чем давно запущенная развалина.

— Если один человек привёз остаточный эффект и так спился за три недели, — сказал я, — а источник здесь, в поместье, рядом с деревней, то на тех, кто живёт здесь постоянно, он мог подействовать куда сильнее.

— Может быть, — сказала Ася. — А может быть, тут просто пили всегда, и мы нагнетаем.

Но голос у неё был таким, что она сама в это не верила. Сема молча покачал головой. Ребёнок у колодца остался за поворотом, и я поймал себя на том, что не хочу оборачиваться.

Повозка остановилась у ворот поместья. Я расплатился. Возница посмотрел на деревню, на мужчину у обочины. Потом на нас.

— Вас подождать? — спросил он.

— Нет. Возвращайтесь в город. И лучше побыстрее, — ответил я.

Он не стал спрашивать почему. Хлестнул лошадь. Повозка развернулась и укатила, трясясь. Стук копыт и скрип колёс затихли за поворотом, и мы остались одни.

Поместье Вяземских стояло за невысокой каменной оградой, скорее декоративной, по плечо взрослому человеку. Двухэтажный дом с мезонином, белёная штукатурка под зелёной крышей. Двор с круговым подъездом. Конюшня и каретный сарай у дальней стены. За домом угадывался парк с липовой аллеей, дальше, видимо, фруктовый сад. Чуть в стороне от дома, правее, стоял одноэтажный флигель с собственным крыльцом.

Всё было очень ухоженным. Подстриженные кусты, выметенная дорожка, начищенные фонари у входа. И от этой ухоженности рядом с пьяной деревней за спиной становилось совсем уж не по себе.

Ворота были не заперты. Одна створка приоткрыта. Тишина внутри стояла полная. При том, что усадьба с прислугой и конюшней не может быть такой тихой посреди дня. Только ветер чуть шевелил листья лип в аллее, и это единственное движение делало неподвижность всего остального ещё заметнее.

Сема встал впереди, закрывая Асю.

Я толкнул воротину. Та открылась с длинным, тягучим скрипом, который в этой тишине прозвучал оглушительно громко.

— Это, конечно, не привидения, — сказала Ася шепотом. — Но всё равно немного жутковато.

Я кивнул.

— Пойдём.

Глава 7

Ступеньки крыльца были каменные, чистые. Но у самой двери, привалившись к перилам, спал мужчина в ливрее. Рот приоткрыт, грудь залита вином. Мы переступили через его ноги.

Дверь была не заперта. Сема взялся за ручку и толкнул. Створка поддалась, но на полпути уткнулась во что-то. Сема толкнул чуть сильнее. С той стороны что-то зашаталось, раздался глухой удар, и следом грохот.

Мы замерли. Тишина вернулась.

Сема протиснулся в щель первым, я за ним, Ася последней.

За дверью на полу лежали осколки большой вазы, расписной, сине-белой, явно дорогой. Рядом валялся маленький стульчик, на котором ваза, очевидно, стояла.

Стульчик был придвинут к двери вплотную, с расчётом, чтобы ваза неизбежно упала, стоило кому-то войти. Кто-то подстроил это нарочно, и, судя по аккуратности расстановки, потратил на подготовку больше времени, чем следовало бы.

Парадный зал открылся за короткой прихожей, и первые несколько секунд я просто стоял, осматриваясь и поражаясь контрасту.

Зал был хорош. Это я отметил сразу, прежде чем увидел всё остальное. Высокие потолки с лепниной, правильные пропорции. Светлый камень стен, наборный паркет с геометрическим рисунком.

Мебель была подобрана со вкусом: ничего показного, ничего лишнего. Резной буфет у стены, кресла с тканевой обивкой, камин с мраморной полкой. Кто-то обустраивал этот зал не ради впечатления на гостей, а для себя, и делал это с пониманием.

И на фоне всего этого последствия пьянки, скорее всего не одной, выделялись еще отчетливее. Осколки стекла на полу, несколько кучек в разных концах зала. Дыры в стенах, две по левую сторону, одна по правую, пробиты чем-то тяжёлым, кочергой или каминными щипцами. Кочерга, кстати, нашлась тут же, на полу, погнутая буквой «Г».

Посреди зала стоял медный