Но я… я не такая. Голос, тихий и непоколебимый, поднялся из самой глубины, из того места, что осталось нетронутым всеми этими кошмарами. Правильная девочка из правильной квартиры, которая верила в любовь, в уважение, в то, что свое тело не отдают, как плату за проезд. Даже если этот проезд — домой.

Стыд и отвращение к самому предложению смешались с отвращением к себе — за то, что я вообще оказалась в этой ситуации. За то, что мое молчание, моя нагота могли быть восприняты как согласие. Глаза наполнились предательскими слезами, и я резко отвела взгляд, уставившись на бирюзовую рябь у своих рук.

— Я… — голос сорвался, став хриплым шепотом. — Я не знаю. Я не… У меня ничего нет.

Это была правда. У меня не было ничего, кроме самой себя. И мы оба это понимали.

— У тебя есть ты, — его голос прозвучал мягко. Он не настаивал. Не давил. Просто констатировал факт, позволяя ему работать, разъедая мою волю. — Ты — единственная валюта в этой игре, которая имеет для меня ценность. Подумай. У тебя есть время. Но не слишком много. Как только Зориан закончит свои скучные дела, твоя маленькая экскурсия закончится. И с ней… исчезнет и эта возможность.

Он снова откинулся, закрыл глаза, демонстрируя полное спокойствие и контроль. А я осталась сидеть в теплой, целебной воде, которая внезапно стала похожа на самую изощренную пытку. Выбор, который он давал, был хуже, чем его отсутствие. Потому что это был выбор между потерей себя здесь и сейчас — и потерей надежды навсегда.

И я не знала, что выбрать. Я просто сидела и дрожала, чувствуя, как границы того, кем я была, размываются в горячем, минеральном тумане.

Его спокойное ожидание, это уверенное молчание, будто моя душевная борьба была для него лишь забавным спектаклем, стало последней каплей. Стыд сменился яростью. Чистой, освобождающей яростью.

— Что я готова предложить? — мой голос прозвучал резко, сорвавшись с губ прежде, чем я сама осознала, что говорю. Я выпрямилась в воде, уже не прячась, чувствуя, как жар гнева вытесняет дрожь. — Себя? Это ты имеешь в виду?

Зариан приоткрыл один глаз, в его взгляде промелькнуло легкое удивление, быстро сменившееся любопытством.

— Я имею в виду взаимовыгодное соглашение, — парировал он, но его тон был слишком гладким, слишком уверенным.

— Взаимовыгодное? — я фыркнула, и это был грубый, незнакомый мне самой звук. — Ты называешь это взаимовыгодным? Ты сидишь тут голый, как… как какой-то наглый сатир, и предлагаешь мне торговаться своим телом за билет домой?! Кто ты вообще такой, чтобы думать, что я на такое соглашусь? Что я вообще что-то тебе должна?!

Слова лились потоком, смывая страх и замешательство. Я вылезла из воды, не обращая внимания на капли, стекающие по коже, на его пристальный взгляд. Я чувствовала себя не уязвимой, а пылающей от возмущения.

— Я сломаю тебе нос за такие предложения, понял? — бросила я, натягивая на мокрое тело платье, которое прилипало к коже. Движения были резкими, неуклюжими, но в них была дикая энергия. — Или еще что пониже! Ты со своим «украшением» и «редкостью»… ты сам редкостный подлец!

Я не стала ждать ответа, не стала смотреть, какое впечатление произвели мои слова. Просто развернулась и зашагала прочь по тропинке, туда, откуда пришли. Камни резали подошвы мягких сапог, ветер свистел в ушах, смывая остатки пара и стыда. Я шла быстро, почти бежала, сердце колотилось не от страха, а от адреналиновой волны праведного гнева.

Пусть он сидит в своей ванне. Пусть думает, что он всемогущ. Я показала ему. Хотя бы это. Хотя бы на словах.

Но с каждым шагом по направлению к холодному, металлическому силуэту корабля, ярость начала оседать, оставляя после себя леденящую пустоту и горькое осознание. Я только что, возможно, навсегда похоронила свой единственный шанс узнать о доме. Но согласиться на его условия… это значило похоронить себя. И это было невыносимо.

Я добралась до яхты, дрожа теперь от холода и нервного истощения. Дверца открылась передо мной. Я забралась внутрь, упала на сиденье и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.

А он, я знала, все еще сидел в той теплой воде. Не спешил. Уверенный, что рано или поздно отчаяние и тоска заставят меня вернуться. Или что другой его брат, со своей грубой силой, в конце концов сломает меня и безо всяких сделок.

И самый страшный вопрос, который теперь висел в воздухе: кто из них окажется прав?

Глава 22

Я вернулась в свою каюту, промокшая насквозь, дрожащая — теперь уже не от гнева, а от пронизывающего холода, который шел изнутри. Платье сняла и бросила в угол, будто оно было запачкано не только водой, но и всем этим мерзким разговором. Надела старую серую униформу — грубую, безликую, но хоть какую-то защиту.

Тучка встретила меня тревожным мяуканьем и тыкалась мордой в колени, пока я сидела на краю кровати, уставившись в пол. Я обняла ее, прижалась к теплому, пушистому боку, и только тогда дала волю слезам. Тихим, горьким, бессильным. Ярость выгорела, оставив после себя пепелище упущенной возможности и леденящий страх перед будущим. Я обругала Зариана, выставила себя принципиальной и сильной. А теперь сидела здесь, в своей клетке, и понимала, что, возможно, только что собственными руками захлопнула дверь домой.

Шум за дверью заставил меня вздрогнуть и быстро вытереть лицо. Это не был плавный, бесшумный скользящий звук, как у Зариана. Это был твердый, тяжелый шаг, а затем — резкий, механический щелчок сенсора.

В проеме возник Генерал.

Он был в полной парадной форме, будто только что сошел с мостика или с тех самых «скучных переговоров». Его лицо было гранитной маской. Ни тени той дикой, неконтролируемой ярости, что пылала в нем вчера. Ни намека на смущение или попытку общения. Только абсолютная, ледяная отстраненность.

В его руке, неловко и непривычно, он держал не металлический контейнер, а настоящую, глиняную тарелку. На ней лежали странные плоды: одни напоминали персики с фиолетовой кожурой, другие — гроздья полупрозрачных ягод, мерцающих внутренним светом, третий похож на колючий, но сочный оранжевый шар.

Он вошел, не спрашивая разрешения. Его взгляд на секунду задержался на моих заплаканных глазах, но не дрогнул. Просто констатация факта.

— С Оживрона, — произнес он своим низким, глухим голосом, лишенным интонаций. Он поставил тарелку на край кровати, рядом со мной, но не касаясь. — Деликатесы. Хоботник передал, что у тебя… дефицит. Витаминов.