Люсия выглядела спокойной — усталость и счастье одновременно на лице. После купания и собственные волосы наконец-то привела в порядок, да и одежду сменила. И только тогда позволила себе рухнуть в кровать.

Утро встретило меня солнечным светом и бодрящим холодком. Освальд, как ни странно, выглядел свежим, будто и не ворочался полночи. Мы решили с ним наведаться в местную больницу. Меня распирало любопытство: какие здесь болезни, как их лечат и… лечат ли вообще.

Дорога до больницы была короткой — всего несколько домов по широкой улице. Здание сразу выделялось: серый каменный корпус с узкими окнами, тяжелой деревянной дверью и табличкой, где выведено «Городская лечебница». Атмосфера у порога была такая, что хотелось креститься.

Мы только шагнули ближе, как из приоткрытой двери выскочила медсестра. Молодая, худенькая, но глаза воспаленные.

— У нас карантин! — резко сказала она, заслоняя вход. — Началась эпидемия, и заходить запрещено!

Я прищурилась.

— А что за болезнь-то? — спросила спокойно.

— Мы… не знаем, — пробормотала она и отвела взгляд.

Глава 22. У нас карантин!

Я хмыкнула.

— Ну хоть на карантин закрыли… уже хорошо, — пробормотала я и скрестила руки на груди.

— Мы врачи, поэтому разрешите пройти, сестра, — неожиданно для меня включился в диалог Освальд.

Медсестра замотала головой так резко, что шапочка едва не слетела. Глаза у нее расширились, как у зайца перед хищником.

— Нет-нет, приказ инспектора: никого не впускать. Даже врачей!

Я усмехнулась. Ну, конечно. Инспектор. Кто бы сомневался. Наш любимый Эдгар, снова в своем репертуаре. Театр абсурда с кровью и соплями в антураже.

— Послушайте, если вы не знаете, что это за болезнь, то через пару дней у вас тут полгорода вымрет, — с ядовитой вежливостью заметила я. — Вас это устроит?

Бедняжка побледнела так, что я на секунду подумала — сейчас рухнет в обморок.

— Я… я не могу нарушить приказ, — заикнулась она.

Освальд склонился ко мне и прошептал прямо в ухо, так что у меня даже щекотка пошла:

— Не настаивайте, милая. Тут за неповиновение сразу в подвал отправляют. А потом и на стул.

Я изобразила добрую улыбку и снова повернулась к медсестре.

— Ну так мы же всего лишь интересуемся. Хоть намек дайте. Симптомы какие?

Она закусила губу, замялась, потом выдохнула:

— Пожалуйста, уходите! Иначе мне придется оповестить инспектора!

И вот тут, словно по волшебству, раздался знакомый голос:

— Эй, Лиза, кто там? — прошептала из-за двери девушка.

А через секунду показалась в проеме.

Я едва не выронила челюсть.

— Маша?!

Да, именно она. Та самая Маша, которая работала с Фридрихом и считалась его правой рукой. Волосы спутаны, лицо осунувшееся, глаза красные, словно она неделю плакала и не спала. Но все равно — это была она.

Маша остановилась, глядя на меня, как на привидение.

— Вы… живы? — осипшим голосом выдохнула она.

Я подмигнула и развела руки в стороны:

— Жива и даже бегаю на своих двоих.

Она побелела и зашептала, будто в бреду:

— Но… как… господин Фридрих никогда не ошибался…

Я усмехнулась.

— Обычно. Но я знаю то, чему и не снилось вашему Фридриху.

Маша нахмурилась, явно не понимая, что я несу, но вопросов задавать не стала. Зато повернулась к медсестре.

— Лиза, впусти их. Мы здесь не справимся… тем более, что я тоже заражена. — Последнее она сказала мрачно и как-то уж слишком спокойно.

Освальд шумно втянул воздух. Я повернула голову к нему — и видела, как у старика подрагивают пальцы. Он хотел что-то возразить, но я первым делом шагнула вперед.

— Заражена? — уточнила я у Маши.

Она кивнула и отвернулась, пряча лицо.

— Давно?

— Второй день температура. Ночью начала кашлять кровью. Я уже понимаю, что долго не протяну.

— Хм, не зарекайтесь, — пробормотала я. — Давайте посмотрим, что у вас там.

Лиза ахнула:

— Маша, ты что творишь? Это же приказ!

— Если мы будем только слушать приказы, то нас здесь всех пересчитают по мешкам, — огрызнулась Маша неожиданно резко. — Пусть посмотрит. Может, хоть кого-то спасет.

Она смотрела прямо на меня, и в ее взгляде была та самая искра, которой всегда не хватало в глазах Фридриха. Искра надежды, отчаянной и обреченной, но все-таки надежды.

Я только кивнула.

Мы с Освальдом шагнули внутрь больницы, и первое, что ударило в нос — запах. Тяжелый, вязкий, смесь плесени, гнили и пота.

Такой аромат, от которого желудок привычно сводит, а мозг автоматически ищет ближайшее окно, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха.

Но, увы, окна здесь были наглухо закрыты, затянуты грязными занавесками.

Коридоры узкие, полы деревянные, местами уже подгнившие. По стенам потеки влаги, в углах плесень разрослась целыми колониями.

Слабый свет исходил от керосиновых ламп, висящих кое-где на крюках, и этого тусклого огня явно не хватало. Везде царила полутьма, будто сама смерть поселилась в этих коридорах.

Мы прошли дальше, и картина стала еще хуже. Койки стояли рядами, на каждой кто-то стонал, кашлял или просто неподвижно лежал, уставившись в потолок мутными глазами.

У одного пациента губы были потрескавшимися, язык обложен, глаза мутные, шея напряжена, словно каждое движение отдавалось невыносимой болью. У другого по телу мелкая красная сыпь, будто ожоги, и он все время жаловался на страшную головную боль. У третьего — рвота и бред.

— Господи… — выдохнул Освальд, — тут половина уже не жильцы.

А я только сжала губы. Для меня все это было не ново. Я вела себя как врач, но внутри холодком отозвалось: если я не определю источник, мы все скоро ляжем рядом.

— Маша, давай еще раз. Симптомы. Подробно, — я подошла к ней ближе, не боясь.

Она, бледная, но собранная, посмотрела прямо в глаза.

— Высокая температура, держится второй день. Голова раскалывается так, что думала, с ума сойду. Шею не могу повернуть — будто камень. Кашель, с кровью. Свет в глаза бьет, звук тоже. Вчера еще начался бред, но я в себя быстро пришла. Сегодня тошнит.

— Менингит, — сказала я. — Судя по анамнезу, очень похоже.

— Ме-нингит? — переспросил Освальд. — Это…

— Воспаление оболочек головного мозга, — пояснила я. — Если не лечить, смерть почти у всех. Передается быстро. Чаще всего — капельным путем.

Он побледнел.

Я пошла дальше по рядам. Каждому больному задавала одни и те же вопросы:

— Сколько дней держится температура?

— Болела ли голова?

— Есть ли рвота?

— Больно ли шевелить шеей?

— Видите ли вы пятна, тени перед глазами?

Один парень признался, что не мог сгибать шею без боли уже три дня. Девушка жаловалась на постоянную тошноту и чувствительность к свету. У подростка по телу расползалась пятнистая сыпь, характерная для