что любят Авеля больше, чем его (или ему так казалось), если бы он не ощутил себя обделенным любовью, он не породил бы на свет обиды, озлобленности и убийства. Но он обиделся, озлился и убил. А убив одного, стал нести в себе семена злобы и убийства, стал обижать других людей и научил их обижаться. Обиженные, они становились злыми и сами делались обижающими. А потом родились дети Каина и других обиженных обидчиков. И дети эти уже в наследство получили зерна злобы. И так оно все началось и распространилось. И теперь это неостановимо.

А началось все с одной обиды, с первой на земле обиды и первого ощущения «меня не любят». И все, даже самый первый, Каин, все-все – и обиженные и обидчики одновременно.

Но ведь не все убивают братьев своих.

А если бы кто-нибудь сильно-сильно полюбил Каина, так сильно, что жить без него не мог, и если бы Каин знал это, чувствовал бы себя таким любимым, убил бы он тогда Авеля?..

Так много Света в этом утре, что не хочется думать и размышлять о любви, а хочется любить и нежить всех и всё и каждого отдельно…

…В моей комнате лютневая музыка. И в комнату входит та наша ночь, та наша лютневая. Мы лежим, взявшись за руки, приникнув друг к другу, глядя в ночь, в лютневое небо. Что-то витает над нами и в нас, что-то бесконечное, невидимое, неясное. Оно поднимает нас, и влечет, и держит нас в себе, в своем небе и вечности… Мы в нем… Это ночь или утренняя молитва? Волшебное озеро омывает меня… чем? Водой? Воздухом? Мелодией лютневой музыки? Оно омывает меня, оно делится своим волшебством, одаряет им мое зрение и слух. Я вижу домики, и деревья, и виноград, и небо над ними. Вижу их души, узнаю их. Это Одесса, это улица, на которой с одной стороны дома, деревья, переулки, дворики, а с другой – обрыв и где-то там, далеко внизу, море.

Вижу белую деревушку. Это Швейцария. Здесь высоко и много снега. Горы внизу и вокруг, и облака плывут между ними. Снова домики и деревья, дворики и обрывы. Только моря не видно.

Вижу море. Но это не наше родное, домашнее Черное море. И не Атлантический океан, который никогда не выходит из комнат моей бруклинской квартиры. Это густое, тяжелое Мертвое море. И, чуть-чуть повернувшись боком к нему, я вижу иные пространства далекой планеты, незнакомой планеты, заглянувшей к нам в гости.

Космос?

Молчание. Тишина. Раскрываются все воротца. Значит, все-таки нужно внешнее? Нужны переулочки, южные дома, мягкость ранней осени, снег, море, инопланетные тропинки? Все это нужно нам, чтобы рождались в нас Высота и Молитва?..

…Закрыть глаза. Закрыть глаза, и пусть свершается месса. В прошлый раз она звучала для меня в пустом готическом храме с высокими сводами, не темном, но и не солнечном. Она возносилась вверх и исчезала в выси, а я тянулась за нею душой, руками, глазами.

Звучат, звучат какие-то обыкновенные нотки, какие-то простые, обыкновенные до, ре, ми, а получается… Получается то, что мы называем Бог, Божий мир, Божье…

Много музыки в доме – это хорошо. От этого сам делаешься хорошим. Сейчас мне даже странно, что я боялась того, что мне предстоит. Теперь не только не боюсь, но даже жду, как чего-то светлого и прекрасного. Но и не тороплю его. Придет само, и в самое свое время…

Жить в музыке Баха. Это, наверное, то, что сейчас происходит. Не экстаз, не экзальтация, не внутреннее напряжение души, – нет, все совсем не так. Естественно, спокойно льется, течет, протяжно протекает во мне музыка Баха – домашняя музыка, музыка моего дома. В экстаз можно впадать (значит, и выпадать); в экзальтации можно быть какие-то мгновения, но в таком состоянии, как сейчас, можно жить бесконечно, – как жаль, что это не суждено мне. А как было бы хорошо: жить в музыке Баха или в музыке Моцарта и не чувствовать ни усталости, ни напряжения, ни болезни. Как дышать чистым воздухом. И в то же время нельзя привыкнуть, невозможно перестать замечать этот Свет, этот горний воздух, перестать молиться Ему и им. Не потому, что болезнь и смерть уводят тебя, а потому, что… Не знаю, как сказать об этом. Как сказать о том, что редкие мгновения, которые казались мне высочайшими взлетами, стали сейчас не мгновеньями, а временем, воздухом, в котором живу, не утратив ни высоты, ни бесконечности… Нет, не могу, в словах это получается и стыдно, и лживо, и грубо. Но ведь и незачем говорить об этом словами. Нельзя и невозможно…

Мы можем представить себе темный синий бесконечный космос с летающими звездами и планетами, мы можем вообразить эту космическую безбрежность и огромность. И это будет много. Но это будет совсем ничего, даже не мало, даже не ничтожно мало, а просто ничего; потому что этот большой темно-синий космос, этот безбрежный огромный космос, о котором мы еще в школе, кажется, учили, что он бесконечен, – он просто крохотная песчинка по сравнению с тем другим Космосом, о котором Моцарт и Бах, с тем светлым Космосом, с тем Космосом Света, который (это даже представить себе трудно) входит в мою комнату и влетает в мою душу звуками музыкального инструмента, сочиненными по каким-то правилам гармонии человеком со смешной фамилией Бах.

Не могу вместить это. Не могу вместить то, что вливается в меня с этими звуками. Слушаю и плачу немножечко, и мне очень нужно, чтобы пришел кто-нибудь и слушал это вместе со мной, и слышал это вместе со мной. Потому что душа моя не может вместить столько, и я не выдержу, не вынесу этого… блаженства? Высоты? Причастия? Любви?..

Господи, прости все мои слова, все поступки, все смехи, все слезы. Не уходи из меня! Дай душе моей вместить это…

⁂

Любовь не есть нечто земное; это что-то иное, чему мы не знаем имени, – что-то безначальное, что-то большее, чем мы можем себе представить. Наши губы – души, наши пальцы – души, наши тела – не тела, в них нет плотского ни в один из моментов. Разве тела мы, любя, ласкаем? То, что с нами, что через тела проходит, – это Дар нам от Господа, чтобы мы могли воспринять Его с помощью своих человечьих чувств. То, что с нами, не имеет