мы воспринимаем Тишину непосредственно душой. Душа слышит полноту и насыщенность иных сфер, как ухо слышит мелодию – полноту нашей человеческой сферы – или шум моря, или шелест деревьев – полноту сферы земной. И тогда получается, что, может быть, наши души с помощью Тишины с Космосом и Вечностью общаются (как мы с помощью речи)… Смешно? Фантазия? Ну а вдруг это так и есть? Ведь мы же знаем, что, когда Тишину слушаем, мы – не такие, как всегда. Будто Вечности причащаемся. А почему? Может быть, в этот момент Вечность действительно касается нас. И тогда я не фантазерка, а просто верящая. Верящая – это почти верующая. Только это все-таки совсем другое. Просто если со мной часто случаются чудеса, – естественно, что я в них верю, и им верю, и не удивляюсь. И если бы все это оказалось правдой, я бы больше обрадовалась, чем удивилась…

«Тишина – не немота, в ней все оттенки звуков».

Тишина не есть отсутствие звуков. Ведь Тишина – не пустота, а полнота.

Тишина – полнота, насыщенность иных сфер.

«Тишина – не отсутствие звуков, а присутствие Бога во мне»[10].

⁂

Ну вот, все вошло в обычное для меня развоплощенное состояние, но в то же время так еще осязаемо, – только теперь все неверие и тоска уходят, и вокруг меня уже сомкнулись полнота Тишины, та Высь, которая и Глубь… Чудо свершилось. Я помню теперь то, что всегда: тот Космос, который не большой, чужой и темный, а который бесконечная протяженность безначального и бесконечного; музыку Тишины, музыку Храма. Глаза в глаза. Без касания.

И все это: все эти слои, все видения, медитации, ощущения, – все это плывет в небесной музыке Тишины. Торжественной, ясной, светлой…

⁂

У меня за окном живет тополь. Вообще-то есть еще платаны, но это с другой стороны – возле балкона. Есть березка, но она далеко – в детском саду. Ее хорошо видно, и иву хорошо видно тоже. Но ближе всего к окну – тополь. И он – высокий, выше моего окна.

Я никогда раньше не дружила с тополями. В детстве у меня был большой старый и добрый платан. Я была маленькая и, когда разговаривала с ним, становилась на детский стульчик, чтобы быть повыше. Ведь он жил на улице Пушкинской еще тогда, когда она называлась Итальянской, а Пушкин ходил по ней мимо моего платана, переходил дорогу и заходил к себе в дом – особнячок, что стоял напротив. Представляешь, сколько повидал мой платанище, каким он был мудрым, большим и каким снисходительным, когда слушал мой лепет. Я ведь ему много и часто рассказывала придуманное и «взаправдашнее». И беседовала с ним. И пела ему песенки. И плакала ему, когда меня обижали или когда просто грустилось и плакалось. И жаловалась.

Знаешь, я ведь была чудным ребенком. Меня часто ругали за то, что я разговаривала сама с собой. А я не просто так разговаривала. У меня была сказка. Она началась где-то около моих четырех лет и тянулась почти до семнадцати. Я ее не придумывала, не сочиняла, не рассказывала, а знаешь, как дети это умеют, «словами жила» или лучше «в словах жила», сказка жила в словах. И я ее жизнь проговаривала. Так вот, платан эту сказку больше всех и лучше всех слушал. И даже участвовал в ней.

Хорошо мы дружили с платаном. Мне кажется, что он меня узнавал, когда я проходила мимо. Хотя, конечно, из окна я казалась ему другой, не такой, как на тротуаре.

Потом любила я и другие деревья. Любила березы, любила елки – да мало ли, их ведь всех можно любить, и всех по-разному. Но дружбы с деревом, как с тем платаном, у меня очень долго не было. Не могла с ними дружить, потому что приходила или приезжала к ним ненадолго, а дружбе нужно время. И потом, одно дело любить березы, а совсем другое – березу. А тополя вообще не очень-то примечала. Ну стоят – и ладно. Тени от них никакой, но растут быстро. И свой тополь за окном не сразу заметила…

⁂

И снова появляется страх. И ведь уже не было вроде, а сегодня проснулась, и вот… За окном неподвижность и молчание. Солнца нет. Но и ветра нет тоже. Оцепенение. За окном еще нет просыпания, а я проснулась. Мне снились странные тягостные сны, которых я сейчас не помню. И поэтому очнулась с ощущением чего-то тяжелого. Внутри меня все еще сон. Оцепенение. Молчание и неподвижность. Вдруг вспоминаю, что летала во сне. Проснувшись, не помнила. Помнила другие сны – тяжелые, мрачные. И сама вся была тяжелая и мрачная – больная все же. А тут вспомнила, что летала. И как летала. Как оттолкнулась от земли, и как улыбалась при этом своей сестре (было неловко, что при ней летаю: я летаю, а она нет, потому и неловко), и как облетала смешные красные и коричневые крыши с трубами, и как все при этом было нежно, по-детски, просто-просто. Так же просто, как Дези бежала по волнам[11], как тополиные листочки на ветке. И как только вспомнила этот сон, сразу стало мне так, будто ангел коснулся меня, будто вошел в меня его детский святой свет, и стало… Как? Если бы не словами…

А все-таки летаю пока…

Конечно, сначала я сбилась со Света. Было больно. Было страшно. Но потом, хотя боль не ушла, стало светлей, небесней и тоньше, чем раньше. Конечно, мне страшно и сейчас. Но ведь страшен любой переход. Конечно, я плачу, но это просто от боли… А боль почему? От болезни? Не знаю, не знаю, но только не от разлуки, не от расставания, не от приближающейся смерти, не оттого, что порвались ниточки…

Оказалось, что Свет и слезы прекрасно живут вместе. И я летаю, летаю, летаю, несмотря ни на что, несмотря на болезнь, страхи, тревоги, смятение, слезы, – летаю! Мало летаю, редко и недолго, но что же делать, время такое. Не может быть, чтоб не было больше полетов. Не может быть, чтобы совсем все ушло. Я не могу поверить в это.

⁂

…Я опять больна. Мне немножко больно, но не в этом дело. Не от этого я больна. Мое тело не принадлежит мне, как раньше. Оно – хворое. Оно хочет дремать. И не хочет двигаться, шевелиться. Не хочет думать. Оно вялое, сонное,