А ночью кто-то говорит со мной.

Я прошу о помощи кого-то, не знаю кого. И он, неизвестный, бросается помогать. Голос шепчет мне:

– Надо жить. Надо стараться жить хорошо и спокойно…

– А как же смерть? Ведь мне умирать скоро…

– Жить хорошо и спокойно. До самого конца. До самой смерти.

– Мне страшно. Пусть Бог сжалится надо мной!..

– Принимать все, что посылает Бог. И не требовать, не требовать ничего…

Ангел-утешитель прилетал ко мне сегодня?

Во мне два параллельных потока – Света и болезни. То один, то другой становятся сильнее и ощутимей, но во мне оба. Вот я прислушиваюсь к чему-то нежному, светлому, что рождается во мне, к тому молитвенному, святому, что я зову благодатью, – как вдруг ударяет, колет, царапает: «Ты радуешься? Да ведь ты умираешь!» И я говорю себе, что все плохо, что я смертельно больна. И не верю. Нет во мне смерти. И смертельной болезни нет. Во мне Свет и молитва. И благодарность. Я все время молюсь. Не просьбами, не словами – состоянием. Легкий и светлый поток снова возносит меня, и все мрачное и страшное уходит. Опять я начинаю улыбаться, боль стихает – это светлый поток уносит меня в небо и укладывает на облачко. Я озираюсь вокруг и улыбаюсь…

…Детский сад, сбывшаяся мечта. Вот он, уголок с игрушками, вот дети, играющие вместе, вот их таинственная прекрасная жизнь с необыкновенными играми и сказками. Сбылось. Осуществилось. Теперь и я буду здесь с ними.

Я сижу за столом перед тарелкой с манной кашей. Все давно поели и играют в заповедном уголке. Мне же сказано традиционное: «Не выйдешь из-за стола, пока все не съешь», – и я понимаю, что мне никогда не выйти из-за стола, потому что я никогда не съем. Время от времени подходит какой-то мальчик и, сочувствуя, уговаривает съесть и пойти играть: «Да съешь ты ее поскорее, там же совсем немного осталось. Зато потом пойдем в уголок к игрушкам». Но я уже поплыла, уже потонула в своей унылой безнадежности, забитости, затерянности, беззащитности. Я уже знаю, воспитательница сказала, и я поверила в это, что я – хуже всех. И от этого мне так сиротливо на свете, будто нет у меня ни папы, ни мамы, ни доброты, ни ласки, а только чужая строгость, враждебность и брезгливость ко мне, не умеющей справиться с кашей…

⁂

Мне снится сразу несколько простых, обрывочных и детских снов. Что-то происходит в поезде, но это как раз понятно, потому что мы же едем и засыпаем на верхней полке под перестук колес, думая друг о друге. И хотя во сне мне почему-то надо ехать в какой-то незнакомый город, это не имеет значения. Мне снятся мои школьные дети, которые что-то делают, о чем-то говорят, но я ничего не помню, кроме их личиков. И в то же время снится мое беспокойство из-за испортившейся погоды. И все это собирается еще длиться и длиться, как вдруг неожиданно и сразу я просыпаюсь и раскрываю глаза. Как от внутреннего толчка, но не резкого и грубого, не страшного, а нежного – любовного, нашего. Как от поцелуя, в котором не участвуют губы. Как от прикосновения, в котором не участвует тело… Так могло бы быть, если бы ты смотрел на меня спящую. И твои глаза, не касаясь меня, любили бы меня и целовали… Я раскрываю глаза и понимаю все и сразу. Понимаю, что мы приехали в отпуск, в путешествие, в море, в солнышко, в Вечность. Понимаю, что ты любишь меня, и это любовь твоя ласково-ласково, нежно-нежно коснулась меня и разбудила. Понимаю, что все будет хорошо, потому что мир залит солнцем, ласковым, мягким сентябрьским солнцем, которое не умеет жечь, а умеет греть и ласкать. И я улыбаюсь тебе. И тянусь к тебе и к солнцу, ведь это одно и то же. И тишина нашего одесского утра сливается с тишиной твоего далёко и, перемешавшись с тишиной пустынного океанского пляжа – безлюдного, но с белыми чайками, – превращается в радость…

А ночью опять приступ. Врач скорой помощи вводит такую кучу лекарств, в том числе два снотворных, что я совсем одурманена. Засну скоро, наверное. А пока мы с тобой в ночи в сонной, спящей квартире, уставшей от болей и болезни. Мы молчим. И все в нас молчит. Но мы вместе.

⁂

Ты очень, наверное, стараешься облегчить мне оттуда мою тоску, унять страх. У тебя получается, получается, слышишь? Мне легче, светлей. И я знаю, что это ты сделал, ты помог, ты облегчил. Как ты просил, так я и сделала. Уткнулась в тебя, и плачу, и отдаю тебе свои слезы, а вместо них беру твою силу, твой свет, твое счастье, твою веру. И мы вместе. Тебе не стало тяжелей от этого? Я ведь не вампир? Не высасываю твою кровушку? Да ведь у тебя нет сейчас кровушки, наверное…

Знаешь, когда-то давно я чувствовала себя ужасной сиротой. Мне было от этого больно жить, потому что все люди, с которыми мне приходилось сталкиваться, были чужими, чуждыми. Мне казалось тогда, что они испытывают ко мне какое-то физиологическое отвращение. Да и они не нравились мне. Я была тогда сплошной синяк, который болел тем сильнее, что я не могла быть одна; я все равно шла к ним, тыкалась, ударялась и шла. Мне грезились дружба, любовь, братство без терний и темнот, а никто из них не хотел так дружить, так любить, так брататься. Я и сама не знаю, как я тогда выжила. Я ведь думала, что никто никогда не захочет перестать быть чужим. Я тогда из одного чувства благодарности готова была на все, вплоть до смерти ради человека, который, как мне казалось, был добр ко мне или участлив. Как собака без хозяина… Я была тогда как нищенка: у людей как милостыню каплю тепла и ласки вымаливала… А ты меня – в царевны…

Тишина светлая-светлая, покой, затишье… Странно я говорю: покой. А сама тревожусь и боюсь. Как же так? Не знаю. Знаю только, что это правда. Я и тревожусь, и живу в светлой тишине и светлом покое. Воздух прозрачный. Солнце нежное-нежное, совсем почти неощутимое, а все-таки оно ласкает, как в нашем Доме – бестелесно, небесно, прозрачно…

Конечно, я больна. Что-то во мне не в порядке. Но я не сомневаюсь, я уверена, что это пройдет. Не знаю как и когда,