но знаю, что непременно будет снова долгий и светлый праздник. А пока – вот так. Пока что-то больное бродит во мне. Так, наверное, надо.

Нужно ли, чтобы я думала сейчас о смерти? Я думаю о ней очень много, по-разному и с разных сторон. О своей. О твоей. О нашей. О смерти каждого отдельного чужого, незнакомого человека.

Роптать нельзя. Я не только знаю это, но мне и незачем это помнить: ропота нет в моей душе. Умирают все.

Мне кажется, что я уже не так отчаянно боюсь, как боялась совсем недавно. У меня это получилось как-то само собой, но я перестала лихорадочно бояться за себя, жалеть себя, успокаивать себя. Теперь мне редко приходят в голову мысли о моей судьбе, и от них легко отмахнуться.

…Не знаю, как будет дальше, но сейчас нет ни лихорадки, ни экзальтации. Есть какой-то новый для меня и потому не выразимый словами покой.

«…Жить хорошо и спокойно. До конца. До самой смерти».

А как жить? Как? Это как раз понятно. В Боге и для Бога. Только в Боге, и только для Бога.

Я думаю так, и на душе моей становится легко и светло. Я верю, что буду, что смогу жить так, что этому ничто не помешает.

Но потом постепенно Свет и легкость уходят из меня, а на их место приходят сомнения. И я понимаю, что лгу себе, что никогда не смогу я жить только в Боге и только для Бога. Что всегда буду искать для себя.

Тогда становится угрюмо и мрачно, все ноет и тоскует во мне, и справиться с этим мне не по силам. Как же я буду жить?.. Если буду…

Небо, море, деревья. Лес, лужайки, поляны. Горы, речушки и реки. Все это остается. Ничто не уходит, не пропадает, не отталкивает меня.

Дон Кихот и Гамлет, Моцарт и Бах, Мандельштам и Леонардо да Винчи остаются, не отталкивают меня.

Как же смею я замерзать, застывать, как смею?..

⁂

Нам светло и тихо. В нашем Доме опять небесно и серебристо-прозрачно. Это так хорошо, так нежно и хорошо. Это те самые свет, тишина и покой, которые если еще и не благодать, то вот-вот, ну еще самую крохотную капельку – и станут ею, а может быть, уже стали… И как поет эта тишина, какую нежную песню, исполненную любви без жара, любви-Света поет эта тишина…

Не знаю, почему такие перепады происходят в моей душе. Ведь ничего не меняется. Еще сегодня утром я жаловалась себе и тебе, что стала беззвездная, нелетучая… А теперь… как же так? Куда оно уходит, откуда и почему возвращается? И надолго ли? А может быть, это Божья милость? Божья милость мне, чтоб я не боялась, что навсегда утратила летучесть и звездность?

Как странно, какой странной кажусь я сама себе. Были Свет и счастье. Ведь все это было, и было правдой. А потом было мрачно, страшно и отчаянно, и я была плохая, скверная, бессветная. И это тоже было правдой. И тоже было совсем недавно, еще сегодня утром и днем было. А потом вышла на улицу, и опять в меня дохнуло Богом. И опять Он вошел, влетел, вдохнулся в меня. И опять осень вокруг. И бесконечность внутри. И любовь. Вообще любовь. Ни к кому отдельно.

И опять я не знаю, откуда пришли и вошли в мою душу эти Свет и счастье. Может быть, это потому, что осень золотеет? Или потому, что на улицу вышла? Почему-то опять стало больше меня, а во мне – больше Бога. Это не хвастовство, ведь в этом не моя заслуга, – наоборот, моя вина, что теряю дары, и так сверх всякой меры мне доставшиеся.

И сейчас так светло, так радостно у нас на душе. Как будто что-то необыкновенное, чудесное должно свершиться с нами. Оно и свершается. Все время – какие-то нематериальные, неназываемые чудеса и даже одно «материальное» чудо. Мы встретили птичку. Не знаю, как ее зовут. Она прилетела, как ты, из ниоткуда, посидела на кусте так, что мы долго рассматривали ее, а потом улетела – вся праздник, вся радость, хотя характер у нее, может быть, и не очень веселый и добрый, не знаю. Птичка небольшая, меньше скворца… Разноцветная, похожа на попугая, но не попугай, потому что хвост, как у синички, торчит.

А сегодня мы наблюдали за маленьким воробышком, как он прыгал с ветки на ветку. Окно открыто, и тополь очень близко, с земли никогда не увидишь так близко. А здесь – четвертый этаж, веточки тоненькие, а он скачет и ни капельки не боится. Ветки под ним так и качаются, так и качаются. Я сразу вспомнила, как боялась ходить по подвесным мостам из-за этого качания. А он с верхней на нижнюю не перелетает, а перескакивает. А почему он не боится упасть? Ведь ему, такому маленькому, четвертый этаж – это уже почти небо, правда? Может быть, потому, что он знает, что в любой момент может взлететь? Как хорошо летучесть спасает от страха…

А теперь снова Моцарт. 17-й концерт. И я не понимаю, почему меня так тревожат и мучают какие-то пустяки, когда есть то, что я сейчас слышу. И не понимаю, как можно жить без Света, и Звезд, и Молитвы… Как все это странно. И где же я настоящая?

А где настоящий ты? Я знаю. Настоящий ты – в нашем Доме, или на Звезде, или в Молитве, что одно и то же. Я восхищаюсь тобой. Когда все хорошо, когда я не боюсь, то не так резко ощущаю, как недостижимо высоко ты надо мной. Иногда даже вообще забываю об этом. Мы так вместе, и радуемся, и дурачимся, что я забываю, как высока и недосягаема для меня твоя обитель. А в эти дни, живя в своем страхе и нежелании принять неизбежное, – в эти дни я очень хорошо почувствовала, где обитаешь ты и где нахожусь я. Ты прости меня, я знаю, тебе это неприятно. И я, наверное, опять взлечу и полечу к тебе. И мы будем вместе…

Ведь были мы очень вместе сегодня во время приступа. Мы не разговаривали, ты молчал, но я физически ощущала, что ты присутствуешь в комнате, знала, что ты есть… Не оставляй меня ни на минуту. Будь со мной, пожалуйста…

⁂

Случилось самое хорошее. Как часто я говорила в