– Я и стараюсь быть вежливым. Хочу узнать, что ты собираешься сверлить, чтобы предложить подходящий инструмент.

– Это мое личное дело.

– Я никому не скажу. Да я по закону и не имею права никому рассказывать. Это как врачебная тайна, только я не врач, а работник магазина хозтоваров, а ты не больной.

Я обдумал его слова. Потом сказал:

– Я собираюсь на кладбище. С помощью дрели сниму плиту с передней части семейного склепа, где стоит гроб моей мамы. Потом выдвину гроб. Потом открою его и положу к маме куколку Мисс Молли, потому что я маме это обещал. Потом закрою гроб, задвину его обратно, прикручу плиту на место и вернусь домой, чтобы мой брат Грег не узнал, что я куда-то уходил.

Рэй уставился на меня, несколько раз моргнул, потом сказал:

– Ладно. Твое дело. Не желаешь рассказывать, можешь не рассказывать. Но впаривать мне какую-то чушь тоже незачем. Извини, что спросил.

Если говоришь людям правду, они чаще всего перебивают и все равно не верят. А не хочешь говорить правду, это проще простого. Например, Грег велел мне не выходить из дома и спросил: «Понимаешь?» Я его понял. Понял его вопрос. Точно так же он что-то говорит, а потом спрашивает: «Ты меня слышишь?» Конечно, слышу. Поэтому и киваю, не важно, что еще он там говорит, и он считает, что я согласен. Кто-то скажет, что это – обман умолчанием. А по мне, это значит, что ты не умеешь слушать или точно выражать свои мысли. Правда зависит не только от того, кто говорит. Она зависит и от того, кто слушает.

За дрель, аккумулятор, сверла и фонарь я заплатил кредиткой, мама дала ее мне на всякий случай. Распаковал их и сложил все в рюкзак. Уже собирался уходить, но тут выглянул мистер Кайзер, увидел меня и скрылся. Я подошел к его кабинету и постучал в дверь, но он не ответил, тогда постучал снова и спросил:

– Можно к вам зайти, мистер Кайзер?

– Я, гм, немного занят, Рид.

– Правда, мистер Кайзер?

– Что тебе нужно? – спросил он. Наглядный пример, как уходить от ответа на вопрос, когда, скорее всего, сказал неправду.

– Хочу с вами поговорить.

Несколько секунд не было слышно ни звука:

– У меня всего минутка, – затем сказал он.

Кабинет был завален вещами, как склад. На столе куча бумаг и компьютер, на стене календарь и фотографии в рамочках, многие из них – бейсбольной команды «Локсбургские бульдоги», на футболках сзади название магазина, потому что мистер Кайзер эту команду спонсировал. Я когда-то играл за эту команду, но видеть эти фотографии не хотел – не самое приятное воспоминание.

– Вы не хотите со мной разговаривать, – сказал я.

– Я занят, Рид.

– Вы не пришли на похороны мамы.

– Не пришел. Я был… занят.

– Вы всегда заняты.

– Надо вести бизнес. Так что, если…

– Не думаю, что вы говорите мне правду.

Повисла пауза, потом он заговорил снова:

– Чего ты хочешь, Рид?

Мистер Кайзер – худощавый коротышка, всегда носит брюки, рубашку на пуговицах и солидные туфли, хотя почти все в городе ходят в джинсах и кроссовках. Но он крепкий, легко поднимает тяжелые вещи в грузовики подрядчиков, как говорится, шуток не любит, и почти никогда не улыбается, разве что когда приходила мама, я только тогда и видел, что у него есть зубы. Очень чистые, белые и ровные. Наверное, пользуется зубной нитью.

– Вы любили мою маму, мистер Кайзер? – спросил я.

– Не думаю, Рид, что нам с тобой следует это обсуждать. Иди-ка лучше домой.

– Я не против. Мне нравится, что люди маму любили.

– Да, ее любили многие. Она была хорошим человеком. Со всеми добрая, верно?

– Нет.

– Ты серьезно?

– Она не любила Дэна Мэллоя, который цеплялся ко мне.

– Ну, Дэн Мэллой никому не нравится. Он балбес, что с него возьмешь.

– Еще ей не нравился священник из церкви Святого Станислава.

– Тоже тот еще фрукт.

– Еще кое-кто.

– Ну, твоя взяла, Рид.

– А вы ей нравились.

– Мне приятно это слышать.

Я понял, что мистер Кайзер хочет что-то сказать. Он не из тех, кто будет много говорить с кем попало. Однажды я слышал, как он сказал Рэю, что Рэю платят за работу, а не за то, чтобы говно метать, и я несколько дней смеялся над этим. Метать говно. Разве не смешно? Представьте себе эту картинку.

– Мама говорила, что вы познакомились в школе, – сказал я. – В каком классе вы учились, когда переехали в Локсбург?

– В десятом. Для ребенка это непросто. Понимаешь?

Я ничего не ответил. Знал, что в школе любому непросто, тут он говорил правду.

– Когда я сюда приехал, я не смел заговорить с твоей мамой, она была такая хорошенькая, а твой папа был настоящий здоровяк. Так что я их побаивался. Черт, тогда я побаивался всех. Казалось, никто мне здесь не рад.

– Вряд ли это было так.

– Но тогда именно так и казалось. Помню, во вторую неделю иду по коридору. Твои мама и папа разговаривали у ее шкафчика, и она меня окликнула: «Эй ты, новенький, брезгуешь якшаться с деревенщиной?» – и давай гоготать…

– Мне нравилось, когда она гоготала.

– Мне тоже! Потом она сказала: «Иди сюда, расскажи, что ты за птица!» Не успел я оглянуться, как приобрел двух друзей. А если подружился с ними, считай, подружился и со всем классом. В общем, мне сразу стало легче. Даже не представляешь, как мне стало хорошо.

Я ничего не сказал. Не хотел его прерывать.

– Собственно, вот и все, – сказал мистер Кайзер, хотя казалось, что не все, что он просто сдерживается, а хочет говорить еще. – Мы были добрыми друзьями. Вот и все.

Мы оба молчали. Потом он спросил:

– Она обо мне что-то говорила?

Один раз в год в Локсбурге проходит ярмарка «Локсфест», люди ставят столы и что-то продают; иногда мама хотела что-нибудь купить, но отходила, а продавец звал ее: «Эй, погоди! Вернись!», и тогда она возвращалась и покупала вещь дешевле. Она говорила, что это – обдуманный риск, и я решил провернуть такой же номер с мистером Кайзером – и пошел к двери его кабинета.

– Куда ты, черт возьми, собрался, Рид?

– Вы же сказали, что заняты.

– Ну, не настолько! Что она говорила обо мне? Сядь!

Он убрал со стула перед своим столом стопку бумаг, я сел, а он сел в кресло за столом.

– Что еще вы можете рассказать о маме? – спросил я.

– Я думал, это ты мне