– Мне нравится слушать про нее. Расскажите, что еще было в школе?

Он помолчал. Потом сказал:

– Закрой дверь.

Я понял, что обдуманный риск сработал. И закрыл дверь кабинета.

– Если думаешь, что мы были… ну, как бы… близки или что-то вроде того… Мы с твоей мамой никогда не были…

– Парнем и девушкой.

– Именно! Такого не было. Так что этими мыслями можешь себе голову не забивать.

– Я и не забиваю.

– Тогда ладно. Она всегда была верна твоему папе. Что правда, то правда. Эти двое всегда хорошо ко мне относились. Пока школу не закончили. А потом…

Он остановился. Обычно люди любят мне что-то рассказывать, но тут я понял: мистер Кайзер сомневается, стоит ли продолжать. Тогда я снова пошел на обдуманный риск и наклонился вперед, будто хотел услышать, что он скажет. И, кажется, прием снова сработал, мистер Кайзер заговорил. Только негромко.

– За пару недель до окончания школы я записался в военно-морской флот. Думал, посмотрю мир. И что сделал флот? Направил меня в Норфолк, чистить туалеты, драить коридоры и… черт с ним, с этим флотом. Но когда твои мама и папа узнали об этом, они сказали, что устроят мне проводы. Пойми, хоть я сколько-то уже прожил в Локсбурге, но все равно чувствовал себя чужаком. И каждый раз, когда они делали для меня что-то приятное, у меня сердце радовалось. Я сказал: «Да ладно вам, какие проводы?» Но они ответили: «Обязательно проводы, морячок!» Рид, ты же знаешь, где находится утес Карсона? Скалистое такое место, на холмах?

Я кивнул.

– Молодежь и сейчас туда ходит выпивать?

– Вроде да.

– И в мое время так было. Ездили туда, выпивали, костры жгли. Конечно, иногда кто-то напивался до одури, а потом по дороге с горы гробил свою тачку – дебилов хватало. Короче, проводы мне решили устроить там. Я сказал твоим маме и папе, что отвезу их туда. Но в тот вечер твоему папе пришлось ехать на химзавод. И я заехал за твоей мамой, а папа сказал, что потом приедет сам. И мы с ней поехали на утес.

Мистер Кайзер снова взглянул на дверь, а потом на стену, и я понял, что он уже разговаривает не со мной. А с самим собой.

– Это был вечер пятницы, стемнело. Мы проехали уже полдороги, и тут машина зачихала и… да, это была «камаро» семьдесят седьмого года, самая дерьмовая тачка из всех, что сходили с конвейеров в Детройте. Карбюратор восстановленный и… черт, сейчас от машин с карбюраторами вообще отказались! Короче, не тачка, а полный хлам, и через минуту она, черт ее дери, заглохла. Я подтолкнул ее на обочину, и мы решили, что лучше вернуться в город пешком, чем идти в темноте на утес. Ну, пошли мы назад, думаем, вдруг кто-то поедет и нас подберет. И…

Он снова посмотрел на дверь, потом на меня.

– Не знаю, что тебе сказать, Рид, кроме как… погоди. Может, давай спрошу: ты когда-нибудь попадал в жуткое положение, а потом вспоминаешь о такой истории и думаешь: «А ведь это было просто супер»? Вот это как раз такой случай. Меня бесило, что моя тачка сломалась и нам придется топать четыре или пять миль, но твоя мама сказала: «О-о, так это же круто! Погнали!»

Я никогда не был мастером болтать. И гордиться тут нечем. Чего, черт возьми, я так боялся все эти годы? Что люди сочтут меня слабаком, если поделюсь своими чувствами? Что всякие сантименты – только для женщин? Да почему я должен на кого-то оглядываться, Рид? Кому до моих чувств есть дело? А тогда я вообще почти рта не открывал. Я ведь был коротышкой. И не хотел, чтобы люди знали, что я всего боюсь. Боюсь этого города. Боюсь службы на флоте. Боюсь собственных родителей, они ругались так часто и так громко, что я полночи не мог заснуть. И вот я оказался рядом с твоей мамой. Мы стали разговаривать, и она спросила меня, что я чувствую, что о том и сем думаю. И она была не из тех, кто отмахиваются: «Да ладно, все будет нормально!» Нет. Она слушала по-настоящему. Я и сам не заметил, как начал выкладывать ей все, что прятал в себе столько лет.

Мы были вместе. Шли по темной дороге. И разговаривали. Она тоже мне много чего рассказала и помогла понять, что в этом мире я не одинок. Даже не представляешь, каково это – знать, что ты не один. Это было… Будто я открыл что-то важное. Что-то большое, огромное, и мне так полегчало… это было будто… Господи.

Скоро я стал про себя молиться – только бы не появилась какая-нибудь машина! Потому что мы с ней… ну, я тебе так скажу: разговора лучше того в моей жизни не было. Я не должен этого говорить, но… черт дери, опять я останавливаю себя, потому что мне неловко. Но все-таки скажу: возможно, это была лучшая ночь в моей жизни. Три часа в темноте мы шли с твоей мамой и разговаривали. Я был прямо на небе от счастья. А раньше никогда такого не было. Я всю жизнь был напуган и одинок. И вот первый раз в жизни мне не было страшно, и я был не один.

В общем, дошли мы до Харвест-роуд, там есть участок, где видно далеко вперед, и вот за милю от нас появилась машина, твоя мама встала передо мной и обняла меня. Слова больше были не нужны.

Это был кто-то из школы, нас подвезли. И мы поехали на вечеринку, у меня голова шла кругом от счастья, я напился. В свете костра я иногда оглядывался, видел твою маму и… пошли меня флот на какой-нибудь тропический остров, в Европу, и то я не был бы так счастлив, как тогда: видеть в свете костра эту восемнадцатилетнюю девушку, как она оглядывается на меня и улыбается.

Долгое время мы молчали. Мистер Кайзер пошмыгал носом. Потом сказал:

– Разговорил ты меня, Рид. Что-что, а это ты умеешь.

Я ничего не ответил.

Выдохнув, он сказал:

– Короче, я ушел на флот. Вернулся, а твои мама и папа поженились. А я встретил Конни, женился, и так оно и шло, но два года назад Конни умерла. И каждый раз, когда твоя мама приходила сюда, я начинал с ней разговаривать, но никогда не говорил о главном. А мне очень хотелось сказать: «Мы теперь оба сами по себе. Может быть… что, если… понимаешь?»