– А выменял, – говорит парень.

Приехали в Москву, сдали кладь, нашли опять и с Москвы клади везти домой. Подъехали к магазину наваливать товар. Купец – хозяин-то магазина и признал у парня сивка-то:

– Мой, – говорит, – сивко, где ты его взял?

И стал у парня отбирать лошадь.

– Приведу, – говорит, – в свидетели купцов и господ, все скажут, что сивко мой, подтвердят, значит.

Видит парень, дело плохо. «Где-то мой приятель», – помянул парень лешего, а он тут как тут. Подошел да и говорит купцу:

– Верно, – говорит, – твой сивко, да от кого ты его отбираешь-то? Ведь от своего зятя.

– Как мой зять? Что ты врешь?

– Была, – говорит, – у тебя дочка, да потерялась?

– Была, верно.

– Ну дак вот этот самый молодец нашел ее в лесу, привез домой да и поженился на ней. Дочка-то твоя жила у моего брата, а этот молодец выстрелил брату в глаз, да я и то на него не сержусь. За его доброту предоставил ему твоего сивка, а ты отсулил его мне назад? Тому еще три года, да он мне не нужен был, потому доставить его было некому, приятеля такого не было, а самому мне не надо.

Купец этому не уверяется.

– Угодно ли, я вам докажу, – говорит леший.

– Пожалуйста, докажи. Тогда поверю.

Леший скрылся и часа через три приводит купеческую дочь, а парня жену.

– Твоя ли, господин, дочь?

Кривая ведьма

Жил-был мужик. Семьи у него не было. Задумал он жениться. Женился, да жена-то попала ему кривая и ленивая. Заставляет он ее работать, а она ни с места и знать мужа не хочет. Ни обеда ему не состряпает, ни одежды ему не сделает, а так, живет даром. Раз как-то и говорит мужик:

– Ты бы, жена, хоть пряла.

– Ладно, – отвечает жена, – стану прясть; только сходи в лес да изготовь мне мотовило[54].

Обрадовался мужик, что жена работать захотела, живо пошел в лес. Только жена – откуда и прыть у нее тут взялась – опередила мужика, обежала его другой дорогой и притаилась за деревом. Мужик пришел в лес, выбрал лесину и стал ее рубить, да едва успел раза два по дереву ударить, как жена его жалобным таким голосом заплакала:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена умрет.

Услыхал мужик плач и задумался: «Это, видно, какая-то птица поет; нет, не стану делать мотовило; жена у меня стала бойкая – за работу хочет приняться; жаль будет, если помрет». Мужик бросил работу и пошел домой ни с чем. А жена давно его опередила, идет из дома к мужику навстречу и спрашивает:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Хотел, хозяйка, сделать, да какая-то птица сказала, что помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.

– Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра поди и сделай.

На другой день мужик снова пошел в лес, а баба опять то же сделала: забежала вперед, притаилась за деревом и мужика дожидается. Только начал мужик топором стучать, а она уж плачет жалобно:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена умрет.

Мужик снова задумался: делать или не делать мотовило: «Нет, не стану делать, вон у меня какая бойкая жена, и смерти не боится, так работать хочет; жаль ее будет, коли помрет». Вернулся мужик домой ни с чем, а жена обежала его, выходит из лесу и по-вчерашнему спрашивает:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Хотел, хозяйка, сделать, да опять вчерашняя птица сказала, что ты помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.

– Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра пойди и сделай.

На другой день мужик опять пошел в лес, а жена уж давно там. Только мужик за работу, а она и плачет так жалобно:

– Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик, мотовило – жена помрет.

Задумался наш мужик, что ему делать, а потом и решил: будь что будет, а жаль жену изобидеть; вон как она работать хочет, по третий день его посылает. Мужик стал рубить мотовило. Долго баба плакала напрасно, высек мужик мотовило, обделал его и идет домой, а жена давно уже домой пришла и выходит к мужику навстречу:

– Что, хозяин, сделал мотовило?

– Принес, хозяйка, принес; теперь пряди.

Взяла баба мотовило, а прясть ей больно неохота. Все-таки думала, думала да и напряла ниток, намотала на мотовило пасмы[55] с две примерно, взяла большую кадку, положила туда кудели[56] и поставила ее у порога перед дверями; потом сняла с мотовила нитки да растянула их поверх кудели. Пришел домой муж, и вот пряха ему говорит:

– Смотри, хозяин, собаки в дом не пускай, а не то перепрыгнет она через кадку, и из ниток снова кудель станет. А ведь я вон сколько напряла – жалко будет.

Смекнул мужик, что хитрит его баба. Он видит, что напрядено мало, и впустил в избушку собаку. Прыгнула собака через кадку, зацепилась в нитках да и стащила их на пол. Кричит его баба:

– Ох, хозяин, что ты наделал? Говорила я тебе, не пускай собаки, а теперь вот видишь, что из ниток стало.

Думал-думал мужик, что с бабой сделать, и не придумал ничего другого, как спросить ее:

– Вот, хозяйка, идет праздник большой – Пасха Христова. Все люди снарядные[57] будут, а я в чем в церковь пойду?

– Молчи, хозяин, одежу я тебе излажу, снаряжу тебе побассее[58] других.

Накануне праздника взяла баба и заколола курицу; перья с нее ощипала; потом пошла в лес и насобирала там серы с деревьев. Пришла домой, велела мужику раздеться, обмазала его с ног до головы серой и обсыпала его куриными перьями, да так и послала в церковь. Пришел мужик в церковь, а там народу много-премного. Все на него дивуются, все его боятся; все с него глаз не сводят:

– Кто это пришел? Кто это такой? – так все шептали друг другу, но узнать его так-таки никто не мог.

Допрежь этого, как теперь, и в церквах порядка было немного. В сутолоке кто-то толкнул по нечаянности мужика, а он-то от толчка и насунься, на грех, на свечку. Как только огонь коснулся перьев, те вспыхнули. Загорелся мужик с головы до ног. Жжет его огонь, давай-ка он бежать домой. Прибежал и говорит жене:

– Ах ты, такая-сякая, что со мною наробила[59]. Погляди-ка на меня, ведь я нагой прибежал, и все меня таким видели.

Шибко рассердился за это мужик на свою ленивую бабу и задумал ее как-нибудь извести. Вот идет