при всей их глубочайшей религиозности умели быть крайне практичными и поэтому считали, что в ожидании этого озарения к нему надо готовиться – читая книги, изучая науки и стараясь человеческим разумом понять, что есть мир, и что вообще Господь всем этим хотел сказать.

Да и в целом, еще во времена Карла Великого появились рекомендации «соединять веру с разумом», опираясь на мнение Блаженного Августина, который умудрился ко всему приложить руку, даже встать у истоков средневековой педагогики. «Вера помогает разуму, разум в свою очередь должен служить вере», – говорил Августин. Он считал, что образование – это диалектический процесс, посредством которого человек познает собственную душу, так как только в себе самом он способен найти истину.

«Рациональным ли, мистическим ли путем, – пишет Безрогов, – но средневековая педагогика в целом стремилась достичь своей величайшей задачи – дисциплинировать свободную волю и рассудок и привести человека с их помощью к истинной вере, служению, почитанию и постижению Бога, к спасению и вечной жизни. На протяжении всей жизни человека она воспитывала в нем праведное сочетание смиренной души и свободной воли, живого духа и обширной памяти (опирающейся на авторитеты), мистического разума и стойкой веры, тренированного рассудка и возвышенного чувства.

Основным способом организации обучения любого средневекового ученика было ученичество: ученичество у Бога (монах, священник, послушник), ученичество у мастера (ремесленник, ученый), ученичество в семье и т. д. Педагогический процесс во всех слоях и группах проходил в основном в формах ученичества. Регулярная школа дополняла его формальным образом, но тоже была близка к типу ученичества, поскольку отсутствовала строгая классная система и ученики перенимали пример наставника в непосредственном его с ними общении».

Свободные искусства

оскольку семь свободных искусств уже не раз упоминались в этой книге и будут еще многократно упоминаться, о них стоит рассказать подробнее.

Это не средневековое изобретение, термин «свободные искусства» придумали еще в эпоху Античности. Слово «искусство» в данном случае не нужно понимать в его современном значении, в Древнем Риме так называли занятия, науки, упражнения интеллектуального плана, не требующие физического труда, который, по мнению античных мыслителей, был все же уделом рабов. Еще Сенека в письме к Луцилию писал: «Они названы свободными, потому что достойны свободного человека». Поэтому свободные искусства (artes liberalis) противопоставлялись ремеслам или механическим искусствам (artes mechanicae).

Интересно, что многие средневековые ученые склонны были трактовать слово liberalis как производное не от liber – свободный, а от liber – книга, и для них этот термин обозначал «семь книжных искусств». А поскольку в Средние века очень любили симметрию и стремились всё уравновесить, то книжным искусствам они противопоставляли «семь механических искусств» (Septem artes adulterinae), к которым относили ткачество, кузнечное дело, мореплавание, земледелие, охоту, медицину и драматическое искусство.

Надо сказать, средневековые ученые мужи унаследовали от античных в том числе и высокомерное отношение к физическому труду. Причем не обязательно к тяжелому, а просто ко всему, что надо делать руками. Исключением соглашались признать только письмо, без которого, естественно, не мог обойтись ни один ученый человек. Отсюда, например, и пренебрежительное отношение к хирургам, которое кажется таким удивительным современным людям. Средневековый хирург стоял в иерархии ученого сообщества куда ниже терапевта вовсе не потому, что был плохо образован, как часто любят говорить, а именно потому, что работал руками и, следовательно, относился к категории «ремесленников», в отличие от своих собратьев-терапевтов, которые только осматривали, ставили диагноз и прописывали лечение.

«Всякое искусство, – писал Боэций, римский теолог рубежа V–VI веков, причисленный католической церковью к лику святых, – а также всякая наука по природе своей более достойны уважения, чем ремесло, которое отправляется руками и трудом ремесленника. Ибо намного важней и почетней знать то, что некто делает, чем [самому] производить то, что этот «некто» знает. Ведь телесное ремесло только прислуживает словно рабыня, тогда как разум правит подобно повелителю. И если руки производят нечто такое, что не предписано разумом, то это «нечто» бесполезно».

Что же касается семи свободных искусств, то считается, что придумал идею о таком наборе наук, которыми надо овладеть для того, чтобы научиться философии, Гиппий Элидский, современник Сократа. Потом ее развивали в своих трудах такие мыслители, как Варрон, Никомах, Секст Эмпирик. Причем в Античности философы не были так привязаны к цифре семь, поэтому у Варрона, например, свободных искусств было девять, а у Никомаха – всего четыре.

Наконец, уже на излете Античности, в V веке, Марциан Капелла создал трактат «О бракосочетании Филологии и Меркурия», посвященный обзору семи свободных искусств, которые представлены в аллегорических образах юных дев. Он-то и лег в основу образовательной системы Средневековья.

«О бракосочетании Филологии и Меркурия»

ообще-то Марциан Капелла просто писал учебное пособие для своего сына. И чтобы читать было не скучно, он облек этот учебник в форму аллегорического произведения (частично даже в стихах), где холостой олимпийский бог Меркурий решает жениться, и Аполлон предлагает ему в жены ученую деву Филологию, которая знает все на свете. Остальные боги поддерживают это решение и соглашаются взять ее в число бессмертных. Филология возносится на Олимп на носилках, которые несут юноши Труд и Любовь и девушки Усердие и Агрипния (имя которой одним словом не переводимо, потому что означает работу ночами и сон урывками, неизбежные при интеллектуальном труде).

На небесах Филология в качестве свадебного подарка получает служанок – семь свободных искусств. И дальше аллегорические девы-науки по очереди излагают свое учение, начиняя с базовой науки грамматики и заканчивая гармонией, под которой Марциан Капелла понимал «музыку небесных сфер».

Первой Филологии представляют седовласую Грамматику, «возрастом долгожительницу, но в обхождении приятнейшую» и обладающую «искусством врачевания… пороков речи». Грамматика показывает «скальпель со сверкающим острием и заявляет, что с его помощью могут быть вырезаны пороки языка у детей», а также лекарство от невежества и лакомство, избавляющее от грубой неблагозвучности речи. Грамматика объясняет, что изначально она была наукой «письма и чтения, затем прибавилось также ученое толкование и суждение», и что ее дело – «исследовать природу и употребление речи», которая «познается в три ступени: через буквы, слоги и через слова».

Потом выступает Диалектика – бледная дева с проницательным взглядом и змеей в руке:

Та, кто узлы из словес мудреные ловко сплетает

И без кого не сказать «вследствие» иль «вопреки».

Учение о Диалектике Марциан Капелла, по-видимому, взял у «мудреца из Стагир», то есть у Аристотеля. Состоит оно из шести разделов: слова, предложения, высказывания, умозаключения, критика, речь. Диалектика заявляет, «что общее утвердительное высказывание во всем противоположно частному отрицательному, однако и то,