А весна не только пахла морем и цветами, но и принесла с собой первую настоящую любовь.

Глава 9

Догадка

Ленцы и Ардашев завтракали без мадам Морель. Она так и не появилась.

Стол накрыли на открытой террасе, залитой мягким утренним солнцем. На белоснежной крахмальной скатерти в серебряных сухарницах лежали ещё тёплые хрустящие бриоши, рядом в фарфоровой маслёнке желтел аккуратный сливочный брусок, а на большом блюде розовели тончайшие ломтики ветчины, украшенные веточками петрушки. Лакей бесшумно разливал по чашкам кофе, но, несмотря на гастрономическое великолепие, разговор не клеился. Причиной всему был вчерашний скандал на журфиксе. Но и обсуждать его никому не хотелось. Альберт Карлович чувствовал себя глубоко виноватым за то, что пригласил госпожу Морель в приличное общество, где она устроила сцену ревности, достойную рыночной торговки. Ему было неловко и перед Ардашевым, невольным свидетелем конфуза. Профессор то хмурился, то протирал пенсне, то вяло ковырял вилкой ветчину, не поднимая глаз.

Гнетущее молчание затягивалось. Вероника, желая успокоить отца и сменить тему, обратилась к Климу с лёгкой улыбкой:

— Клим Пантелеевич, а как продвигается работа над вашим романом? Вы написали что-нибудь за эти дни?

Ардашев отложил нож и, промокнув губы салфеткой, ответил добродушно:

— Признаться, я пока нахожусь в стадии сбора материала. Вчера я весь день копался в Русской библиотеке и в старых подшивках местных газет, выискивая трагические случаи и самоубийства за последний год.

— И много нашли? — с вежливым интересом спросил профессор, стараясь включиться в беседу.

— Оказалось, что с женщинами в Ницце произошло аж четыре происшествия, не считая гибели баронессы. Все они на первый взгляд выглядят как несчастные случаи или добровольный уход из жизни. Но теперь я пытаюсь представить, что на самом деле их смерти были подстроены. А что, если их убили?

Вероника повела плечами, словно от порыва холодного ветра:

— Это, конечно, интересно, но очень страшно. Представить, что здесь, среди этой красоты, бродит душегуб…

— Что поделаешь, — развёл руками Ардашев, — это уголовный роман про систематического убийцу[20]. Жанр требует напряжения нервов.

— А есть ли у вас название? — спросила она.

— Да, — кивнул Клим. — Рабочий вариант — «Убийство на Лазурном Берегу».

— Звучит интригующе, — заметил Альберт Карлович, и его лицо немного просветлело. — Надеюсь, мы станем первыми читателями, когда вы закончите рукопись.

— Непременно. А какие у вас планы на сегодня? — осведомился Клим, принимаясь за остывший кофе.

— Мы с папенькой отправляемся на экскурсию, — ответила Вероника.

— И куда же? В Монте-Карло или, может быть, в Грасс, к парфюмерам?

— Нет, мы едем к местному фермеру, который выделывает оливковое масло. Папенька давно хотел посмотреть на процесс.

— А разве урожай не закончен? — удивился Ардашев.

— Нет, оливки обирают с октября по май, — пояснила Вероника. — Самые поздние сорта как раз сейчас и дозревают.

— Да, Клим Пантелеевич, — разрезая кусок жареной ветчины, проговорил профессор, к которому уже вернулся аппетит. — Хочу приобрести несколько бутылок этой чудодейственной жидкости и привезти домой. В столице хорошее масло можно купить только в магазине у братьев Елисеевых на Невском или в их лавке колониальных товаров на Биржевой линии. В Ниццу этот ушлый купец присылает за грузом собственный пароход. У нас их сорт называют «прованским», хотя здесь оно — «ниццкое».

— О! Как интересно! — восхитился Ардашев. — Никогда не задумывался об этой разнице.

Глаза Альберта Карловича загорелись лекторским огнём. Он отложил приборы и, забыв о вчерашнем скандале, с воодушевлением заговорил:

— Ещё бы! В этих краях каждый, от ребёнка до старика, связан с производством оливкового масла точно так же, как в Тоскане все заняты плетением из соломки, а в швейцарском кантоне Санкт-Галлен — кружевами. Здешние мужчины пьют его так же, как пастухи парное молоко. Считают, что оно продлевает жизнь. Начало его выделки всегда праздник. Получив первый выжим из мякоти без косточек — так называемый пюльп[21], жители Ниццы поджаривают на костре куски свежего хлеба, натирают их чесноком и тут же погружают в эту девственную жидкость — «вьерж»[22].

Профессор сделал паузу, словно сам ощутил этот вкус, и продолжил:

— Для них это редкое лакомство. Этот драгоценный первый сбор почти целиком уходит на продажу — им оплачивают налоги, его забирают перекупщики для отправки в Париж и Лондон. Крестьянам он не достаётся, и в местную розницу его поступает очень мало. Всё дело в его высоком качестве. Говорят, оно служит добавкой для облагораживания грубых сортов неаполитанского и тосканского масел. Но на ферме его можно купить, пусть и втридорога.

— А сколько вообще существует разновидностей оливкового масла? — поинтересовался Клим.

Ленц промокнул губы салфеткой и охотно начал пояснять:

— Высший, или, как я уже говорил, истинно первый сорт — это ниццкое pulpe. Второй — который в торговле зачастую именуют первым — получается, когда оливы перетирают уже вместе с косточками. Он, в свою очередь, делится на три разряда: лучший в этом году идёт оптом по сто девяносто пять франков за сто килограммов, следующий — по сто семьдесят, а третий — добываемый вываркой жмыха — годен лишь для мыловарения. Его цена мне неведома. Существует и четвёртый вид: в ёмкости сливают всё, что остаётся на дне чанов. У нас в России такое масло называют «деревянное», оно горит в лампах и лампадках. Вся оставшаяся мясистая часть оливок высушивается под прессом или на солнце и используется как торф. А костяная шелуха также прессуется, и она идёт на розжиг каминов. — Профессор улыбнулся и добавил: — Если хотите, Клим Пантелеевич, я и для вас куплю бутылку настоящего pulpe.

Ардашев вежливо качнул головой:

— Благодарю вас, Альберт Карлович, не стоит беспокоиться. Меня вполне устраивает то масло, которое покупает моя кухарка, она же горничная и экономка. Честно говоря, я даже не интересовался, что оно из себя представляет, но на вкус вполне сносно.

Профессор всплеснул руками и посмотрел на собеседника с неподдельным ужасом, словно тот признался в тяжком преступлении.

— В том-то и беда, дорогой Клим Пантелеевич! Ваша прислуга, без сомнения, берёт в лавке то, что в Петербурге принято называть «прованское». Но ведаете ли вы, что в девяти случаях из десяти это бессовестный суррогат? — Он понизил голос, будто сообщал весьма секретные сведения: — Торговцы нынче безбожно мешают второй сорт с дешёвым хлопковым маслом из Америки или, того хуже, с кунжутным. То, что вы едите дома, — это мёртвая, жирная субстанция, лишённая души. А pulpe… О, это совсем другое дело! Это квинтэссенция солнца, в нём запах свежескошенной травы и едва уловимая горчинка живого плода.

— Я не