с Полом заскучали. Они играли на одних и тех же площадках для зрителей, которые хорошо их знали. Вместо того чтобы двигаться в гору, они застряли на покоренном холме. Леннон вспоминал: «В группе начали спорить, быть ей или не быть». По словам Вуллера, «[The Beatles] ждал неминуемый крах, если не наступят перемены». На самом деле в споре участвовали только двое, Леннон и Маккартни: и Харрисона, и Беста все устраивало. И у Пола, и у Джона была аллергия на любую рутину. Другие группы придумывали себе выступление и доводили его до совершенства. The Beatles бесконечно меняли репертуар, часто пополняя его находками NEMS. Тяга к разнообразию и развитию сказывалась и на их карьере, и на музыке. Леннон и Маккартни сознавали, что обречены на успех, и именно от этого падали духом. Они правили родным городом, как короли, и томились в нем, как узники. Они твердо знали, что легко перещеголяют артистов в телевизоре, вот только люди, которые приводят артистов в телевизор, не ездили в Ливерпуль. В сентябре 1961 года, незадолго до двадцать первого дня рождения, Джону досталась неплохая сумма денег – 100 фунтов, или около 2000 фунтов на сегодняшний день. По словам единокровной сестры Джона, Джулии Бэрд (дочери Джулии Леннон и Бобби Дайкинса), это было наследство от матери, хотя Джон, похоже, сказал Полу, что это подарок от эдинбургской тетки на совершеннолетие. Он мог бы вложить нежданное богатство в новое музыкальное оборудование. Мог бы положить в банк и копить на квартиру для себя и Синтии, которая тогда снимала комнату в Мендипсе. Мог бы спустить на пиво и пластинки. Вместо всего этого он запланировал отпуск для них с Полом на целый месяц. Вуллер пытался отговорить Джона: «Я предвидел катастрофу: они на месяц исчезнут со сцены и растеряют всех фанатов». Джордж тоже не хотел, чтобы они уезжали. Джон с Полом пошли на компромисс – договорились сократить отпуск до двух недель. Джордж все равно был вне себя от ярости, а Стюарт, когда узнал об их планах, увидел знак, что группа распадается.

Знакомые Леннона и Маккартни восхищались, как эти двое близки. Берни Бойл, завсегдатай «Пещеры», который некоторое время ездил с ними на гастроли как техперсонал, воочию наблюдал их почти потустороннюю связь: «Они были так дружны, что казалось, будто общаются телепатически. Как посмотрят друг на друга на сцене, так сразу поймут, кто о чем думает». Люди тянулись к ним и побаивались их: ведь и Полу, и Джону ничего не стоило отбрить чужака остротой. Вдвоем они излучали ауру непоколебимой уверенности в себе. Отчасти то была наглость, свойственная людям с душевной травмой. Психиатр Бессель ван дер Колк отмечает: «После травмы мир резко делится на тех, кто понимает, и на тех, кто не понимает». Боб Вуллер говорил: «Порой они напоминали мне тех богатеньких ребят из Чикаго, Леопольда и Леба: так вот, они убили одного парнишку, потому что считали себя выше него. Леннон и Маккартни были „сверхлюдьми“». Коллега-музыкант Джонни Густафсон столкнулся с Полом и Джоном в субботу 30 сентября, когда те уезжали из Ливерпуля в Париж. «Оба носили котелки вместе с привычными джинсами и кожанками. Сказали, что едут в Париж, я проводил их до вокзала на Лайм-стрит и посадил в поезд».

* * *

Сойдя с поезда на Северном вокзале, они оказались предоставлены сами себе: что делать, они не знали, разве что разыскать Юргена Фольмера, одного из гамбургских «Экзов», который жил на Левом берегу. Фольмер отвел друзей на Монмартр, место гламурное и злачное, населенное художниками и секс-работниками, парижский Санкт-Паули. Они сняли маленький номер в отеле. Изначально хотели ехать в Испанию, а в итоге на десять дней остались в Париже. Ходили по местам Хемингуэя и Сартра. На Эйфелеву башню подниматься не стали, потому что дорого, довольствовались тем, что разлеглись на траве у ее подножья и глазели вверх. Сидели в кафе за молочными коктейлями. Ходили на французские рок-группы и даже хотели выступить сами: убедили Юргена поговорить с владельцем одного клуба, но тот отказался. В день, когда Джону исполнился двадцать один год, Пол устроил ему именинный ужин – угостил колой и бургером.

Пол взял в дорогу фотоаппарат, и до наших дней сохранилось несколько снимков. Оба на них трогательно молодые и счастливые – в кожаных куртках, котелках и темных очках позируют на улицах, улыбаются в каком-то баре, веселятся в гостиничном номере. На фото больше Джона, чем Пола. Больше всего мне нравится смазанный снимок, на котором Джон лежит на кровати и крепко спит.

В Париже они попросили Юргена сделать им новые прически. До этого они носили зачесанные назад квиффы – наследие первой волны рок-н-ролла. Теперь они хотели более естественный, свободный стиль, любимый у парижских хипстеров. Юрген постриг их у себя в отеле, и они стали отращивать волосы. Когда вернулись в Ливерпуль, их дразнили за «девчоночьи» прически, но менять их они отказались.

С тех пор Париж стал для Джона самым любимым на свете городом. Позже он скажет: «Всюду обнимаются, целуются: так романтично… Вот просто встанут под деревом и целуются. Не лижутся, именно целуются. Мне это пришлось очень по душе». Они с Полом вернулись в Ливерпуль с новыми амбициями.

* * *

The Beatles нуждались в менеджере, однако всякому руководству противились. Вуллер объяснял: «Они были очень упрямые. Сами про себя все понимали. Если взялся за The Beatles – будь готов плясать под их дудку, а люди, которые на такое согласятся, – редкая порода». Однако в течение года они каким-то образом умудрились найти двух представителей этой редкой породы – точнее, Брайан Эпстин сам нашел одного, а потом разыскал и второго.

Эпстин, тогда двадцатисемилетний, был местным бизнесменом, старшим сыном одной из самых уважаемых и успешных еврейских семей в Ливерпуле. Его отец Гарри держал обширный мебельный бизнес. Мать Квинни (изначально Минни) была дочерью владельца крупного мебельного производства из Шеффилда. Средний сын Гарри и Квинни, Клайв, отслужил в армии и уже отличился в семейном деле, а Брайан по-прежнему жил у родителей и пока не нашел своего призвания. Учился он то в одной частной школе, то в другой – и всюду ему было плохо. В автобиографии он напишет: «В школьные годы я был одним из тех хмурых мальчуганов, которые толком никуда не вписываются. Таких бранят, доводят и обижают». Из школы он ничего не вынес, кроме акцента и манер высокородного англичанина: несмотря на ум и привилегии, он бросил учебу в шестнадцать лет, не получив аттестата. Пошел работать продавцом в один из отцовских магазинов, и оказалось, что у него это отлично выходит. Ему нравилось угождать клиентам и заботиться об облике магазина. В 1952 году, в возрасте восемнадцати лет, его призвали в армию и через год демобилизовали по заключению психиатра, признавшего его негодным к службе. В 1954 году он снова пошел работать