– Так та уже сдохла, пастырь.

Кай почувствовал, как ноги и руки похолодели – будто вся кровь прилила к лицу. Как же так? Ведь вчера, испив молока, личинка чувствовала себя замечательно, Кай справлялся несколько раз о ее здоровье, вчера и сегодня утром. Они с Виктором специально выбрали больную и слабую, какую не жалко, если не выживет. Но она не просто выжила – она пошла на поправку. Получается, спустя сутки она все-таки издохла от молока Анны… А чего он, собственно, ждал? На что он надеялся? Зря потратил яблочный сок. Влил его в молоко, которым нельзя поить Обси. Идиот! Хотел, чтобы было еще полезней. Нужно было просто дать муру сок в чистом виде, а не гнаться за двойной пользой. Теперь смешанный с молоком сок придется просто вылить на снег. Это будет ему наказанием за неверие. За предательство истинной веры. За веру в еретическую науку. Ведь известно, что от ведьминого молока все живое гибнет в страшных мучениях. Как осмелился он подвергнуть это сомнению? Как дерзнул опереться на научный эксперимент?

– Личинка сильно мучилась? – спросил Кай.

– Обижаешь, пастырь. – Стремянный ухмыльнулся гнилыми пеньками из зарослей бороды. – Чего ей мучиться? Уж я-то умею с одного удара забить скотину. Она и понять не успела.

Кровь вернулась в конечности; руки и ноги теперь горели, а лицо, напротив, как будто замерзло, заледенело.

– Получается, она сдохла не от молока? – непослушными губами уточнил Кай. – Ты убил ее, здоровую?

– Естественно, убил, пастырь. Не могу же я в стаде оставить оскверненную ведьминым молоком особь.

Стремянный закурил и с наслаждением выдохнул вонючий ягельный дым в лицо Каю.

– А ты сам-то как себя чувствуешь, пастырь? То пунцовый весь стал, то бледный совсем… Добралась до тебя ведьмина порча?

Кай дождался, когда горячая кровь смешается с холодной, и сказал:

– Я на здоровье не жалуюсь, Виктор. Принеси мне личинку, самую слабую. Она, скорее всего, не выживет.

* * *

Личинка мура была мохнатая, бледно-желтая, размером с новорожденного младенца. От вчерашней она мало чем отличалась – ну, разве что чуть активнее извивалась. Кай прижал ее к груди и влил в нее из кувшина небесновидную воду. Хорошо, что ни глаз у нее нет, ни мозгов. Фактически только рот и пищеварительный тракт. Идеально для экспериментов с ядовитыми веществами.

Кай положил личинку на пол. К его удивлению, сразу она не сдохла и по-прежнему вполне бодро копошилась и извивалась.

– Изолируй ее, – велел стремянному Кай. – И не вздумай убивать. Будем наблюдать за ее самочувствием.

– Теперь чего, еще один эксперимент? Еще личинку тащить? – мрачно спросил стремянный.

– Нет, больше не надо.

– А это для кого? – Стремянный кивнул на закрытый бидон.

– Это для Обсидиана. Я выжал ему сок… из свеклы.

– Что-то снова ты раскраснелся, пастырь. Точно ведьма тебя не сглазила? Дай-ка я напою твоего мура, а ты отдыхай.

Виктор потянулся к бидону, но Кай быстро подхватил его с пола:

– Я сам займусь своим муром.

– Как скажешь, пастырь.

Обсидиан по-прежнему лежал на подстилке в своем загоне – неподвижный, все слабее пахнущий чужим тухлым сыром и все сильнее – олеиновой кислотой смерти. Кай опустился перед ним на колени и стал медленно вливать из бидона сок с молоком в приоткрытую пасть.

– Помоги ему, Господи, помоги ему, Господи…

Это был их последний шанс. Если что-то спасет Обсидиана, то яблоко с молоком. Витамины, клетчатка, белок и кальций. Ну и, конечно, Бог.

Кай отставил пустой бидон, осенил мура яблочным кругом и стал гладить его по неподвижному, холодному крупу. Через полчаса, когда Кай уже оставил надежду, усики мура дрогнули.

– Обси, мальчик мой, ты проснулся? Я здесь, я рядом!..

Мур слегка пошевелился и вложил трепещущий, слабый усик в руку хозяина.

– Я смотрю, ему лучше. – Стремянный вошел в загон.

– Да. Целительная сила свекольного сока…

Еще до того, как закончить фразу, Кай понял, что допустил ошибку. Он оставил бидон открытым. И стремянный в него заглянул.

– Свекла – красная, – сообщил Виктор. – А тут белые капли. Ты дал ему ведьмино молоко.

– Это не твое дело, стремянный.

– Еще как мое, пастырь. Я не потерплю в своем стаде порченого мура. Его надо забить.

– Может, лучше тебя забить, безродный Виктор, сын Греты? – Лицо Кая стало горячим. – Я как пастырь должен заботиться о человеческом стаде, а ты его портишь.

– Я ничего плохого не сделал, – неуверенно сказал Виктор; его маленькие глазки заволоклись мутной рябью страха.

– Ты сказал, что после казни алхимика бесследно исчез палач. Я навел о тебе справки. Люди слышали, как накануне казни ты грозил палачу, что убьешь его. Говорят, что-то ты не поделил с палачом. То ли девку, то ли приплывшее по морю бревно.

– Бревно, – уставившись в пол, признался стремянный.

– Ты убил палача, не так ли, Виктор, сын Греты? Из бревна ты сделал себе новое крыльцо.

– Палача забрал на тот свет алхимик, – едва слышно произнес Виктор.

– Как удобно, правда? Во всех грехах виноваты ведьмы и мертвецы… Если что-то случится с моим муром, я казню тебя за убийство.

– Людей не казнят за убийство муров, – шепнул стремянный.

– Я казню тебя, тупица, за то, что ты убил палача. Кстати, где ты его зарыл?

Виктор странно зачавкал. Кай даже не сразу понял, что это стучат его десны о гнилые пеньки зубов.

– Не казни, пастырь! Я буду заботиться о твоем муре как о собственном сыне.

– Такие, как ты, не заботятся о своих сыновьях. Просто не причиняй ему зла.

13

– Нарекаю тебя ведьмой, Юлфа из рода Ледяных Лордов, – сказал епископ. – Женщину, которая злоумышляет против собственного мужа, иначе как ведьмой не назовешь. Ты скормила дьяволу свою душу.

Голос его дрожал, но не от слабости, а от гнева. После того как Сванур по настоянию игумена Кая переселился из своей опочивальни в другое крыло поместья – подальше от тлетворного влияния небесновидной ткани, наверняка отравившей не только подушку епископа, но и все помещение, – ему действительно стало лучше. Руки все еще были парализованы, но Сванур заметно окреп, и уже на третий день после обнаружения платья доктор Магнус провозгласил, что жизнь епископа вне опасности.

Эти три дня Юлфа провела в холодной подземной темнице, связанная. По утрам служанка просовывала ей в нишу в стене черствую лишайниковую лепешку. А пить приходилось, встав на четвереньки над выдолбленным в полу углублением, куда по капле стекала по желобу темная талая вода. В первые сутки звук этих грязных капель сводил Юлфу с ума, но позже она