class="p1">У Анны на спине имелось родимое «пятно гнили», причем довольно крупное; Кай внимательно осмотрел его и ощупал. Дьяволовы родимые пятна – признаки бездушия, метки зла. У повитухи тоже такие были, и в молодости она их сдирала, чтобы никто не видел, а в старости их вылезало все больше, но раздеваться ни перед кем старухам, по счастью, не надо, поэтому она спокойно скрывала их под одеждой. И ведьмой себя не считала. У многих женщин есть пятна гнили, и далеко не все эти женщины – ведьмы. Вот если пятно в форме черного яблока с выемкой слева – тогда конечно. Или если женщина свою гниль отодрала или сковырнула, а гниль от этого не ушла, а только окрепла, распухла, обернулась кровоточащей язвой – тут всем понятно, что это пятно злокачественное, то есть от Злого Брата. А если на коже просто темная точка, или кружочек, или круглый нарост – это еще ничего не значит. Так полагала Эльза, но вслух никому об этом не говорила, чтобы ее не сочли еретичкой. Зря Анна не содрала свою гниль. Возможно, она про свое пятно и вовсе не знала, не видела – оно ведь у нее на спине…

– Сцеди у обвиняемой молоко, повитуха. – Игумен протянул Эльзе ковшик.

– Зачем? – изумилась та.

– Для анализов.

Повитуха подошла к Анне. Ее много дней не доили, и обе груди были красные, отечные и тугие. Эльза осторожно размяла их, подставила ковш и принялась сцеживать.

– …Ты мне сказала, Анна, что епископ Сванур рассек твое чудовище надвое, – под мерное треньканье молока о жестяное дно ковша произнес Кай.

– Да, пастырь.

– Но ты считала свое чудовище двумя несчастными мальчиками, не так ли?

– Так, пастырь.

– За то, что епископ убил твоих мальчиков, ты его возненавидела, Анна?

Ведьма молчала.

– Поэтому от твоей порчи епископ страдает сильнее всех?

Анна опустила глаза и, глядя, как последние струйки ее порченого молока льются в ковш, сказала:

– Необязательно быть ведьмой, чтобы его ненавидеть. Его ненавидит даже собственная жена.

– Где ты похоронила младенца, Анна, дочь Ольги?

– Мне было приказано похоронить обоих… обе половины чудовища… на Кладбище бездушных. Так я и выполнила.

– А я не про чудовище. Я про младенца, рожденного в несезон.

– Не знаю никакого младенца, – по-прежнему глядя в ковш, ответила Анна.

– Садовник Йон заметил тебя с младенцем на руках две недели назад, как раз перед самым твоим арестом. Он рассказал, что ты заходила с новорожденным в церковь. С тех пор младенца никто не видел в Чистых Холмах: по-видимому, ты его извела.

– Три года назад я родила сросшихся мальчиков. Потом их похоронила, а меня раздоили. Детей у меня больше не было, пастырь, – едва слышно сказала Анна.

Кай кивнул, как будто и ждал такого ответа, отвернулся к стене и, разглядывая орудия пыток, сухо сказал:

– Ляг на пол и раздвинь ноги.

Анна легла на холодные камни и, стуча зубами, заголосила:

– Я призна́юсь! Только не надо меня пытать! Я скажу, я призна́юсь! Не надо раскаленные клещи! Не надо утробный кол! Да, я родила младенца! Зимой! А потом его извела! Что сказать? Что еще сказать?!

– Ничего мне больше не говори, – продолжая стоять к ней спиной, отозвался Кай. – А вот ты, повитуха, осмотри ее и скажи, были ли у этой женщины роды в последний год. Ты ведь можешь это определить?

– Могу, пастырь.

Эльза поставила ковш на каменный пол, осенила себя яблочным кругом, опустилась на колени перед ведьмой и ее осмотрела.

– Эта женщина не рожала в последний год.

Кай повернулся к ним. Он молчал. Просто смотрел повитухе в глаза и молчал. Она тоже смотрела на него снизу вверх, стоя на коленях, не смея ни моргнуть, ни отвести взгляда. Глаза ее слезились. Не от страха и не от тоски, а просто от старости. Она вдруг вспомнила, что в той сказке, которую она слышала в детстве, Кай сначала был человеком, а потом превратился в чудовище с ледяным сердцем. Не отпустит. Конечно, он ее не отпустит. Из этого подвала она теперь если куда и выйдет, то только на казнь – вместе с ведьмой. Но если ее не будут пытать, то это даже и хорошо. Ей давно уже пора встретиться с Господом.

– Встань с колен, повитуха, – сказал наконец игумен.

Эльза тяжело поднялась. Кости ныли.

– И ты, Анна, встань и оденься.

Анна подчинилась. Надев тюремную робу, она протянула игумену руки, чтобы тот их снова связал. Кай наклонился, но веревку с пола не поднял. Вместо этого взял ковш с молоком.

– Не вижу смысла держать тебя в камере связанной. Если ты ведьма, то порвешь любые оковы. Если не ведьма – не причинишь никому вреда.

– А мне тоже не свяжут руки, прежде чем отвести в камеру? – с надеждой спросила Эльза. Руки и ноги в последнее время у нее отекали. Веревки затруднят отток жидкости еще больше.

– Зачем тебе в камеру? – удивился игумен. – Ты вернешься к себе домой. Только прежде скажи мне: когда шестнадцать лет назад родилась эта женщина, Анна, обвиняемая ныне в колдовстве и бездушии, не ты ли принимала роды у ее матери, Ольги?

– Я, пастырь.

– Была ли Анна единоклеточной – или родилась вместе с нею сестра-близнец?

– Я приняла у Ольги двойню, пастырь. Вместе с Анной вышла из чрева ее сестра, и Священное яблоко указало на нее как на бездушную копию.

– Что случилось дальше с бездушной младеницей? Не могло ли так выйти, что она осталась в живых и теперь является в Чистые Холмы и творит злодеяния безнаказанно, пользуясь сходством с Анной?

– Что ты, пастырь! Она была уничтожена и похоронена по всем правилам на Кладбище бездушных.

– А есть ли тому свидетели?

Повитуха обтерла тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. Когда живешь на свете так долго, становишься свидетелем многому. И носишь бремя воспоминаний. Даже теперь, когда миновало шестнадцать лет, она помнила – хотя предпочла бы забыть, – как бездушную младеницу, сестру Анны, лишили жизни. И как мать их, Ольга, потерявшая от горя рассудок, впервые спела над свежей могилой свою жуткую колыбельную.

– Я – свидетель тому, – произнесла повитуха.

– А кроме тебя?

– Еще Ольга, мать Анны и бездушной младеницы. Но она ничего не скажет.

– Почему?

– С того дня она только поет.

10

Епископ Сванур наконец согласился принять микстуру и задремал, уткнувшись заострившимся лицом в цветущую яблоню, вышитую на наволочке. Подушка была сплошь покрыта пятнами и разводами, и светлые когда-то цветки из мурского шелка казались гнилыми и бурыми, как