Я мыла посуду. Бабушка долго разговаривала с тётей Раей, своей подругой из города, и когда положила трубку, телефон тут же затрезвонил.

– Алло. Да, тут. Маша, к телефону, – громко сказала бабушка.

– Мама? – я вытерла руки полотенцем.

Бабушка промолчала. А когда я взяла трубку, то услышала голос Гриши.

Сложно описать, что я почувствовала, когда услышала его «привет». Мне стало одновременно так хорошо и так плохо, что я едва сознание не потеряла.

– Маша, привет. Слышно меня?

– Да, – с трудом отозвалась я, стараясь справиться с головокружением.

– Я соскучился.

Это было выше моих сил. Я судорожно сглотнула.

– Я тоже, – сдавленным голосом ответила я.

– А у меня всё хорошо. В смысле, руку я не сломал. Так ведь и знал, что зря всё это.

– Хорошо, – невпопад ответила я.

– А ты как?

Я задумалась. Как я? Раздавлена, несчастна, потеряна.

– Хорошо, – таким был мой ответ.

– Я пока не смогу приехать.

– Знаю.

– Но я напишу. Сейчас же, ладно?

– Ладно.

– Я соскучился.

Да, он уже это говорил. Я тоже соскучилась. Очень сильно.

– И я, – последовал мой ответ.

– Будешь ждать моего письма? – голос Гриши зазвучал неуверенно.

– Буду.

Я могла отвечать только лишь односложными фразами, так как наш разговор могла слышать бабушка. Да и Женька, как назло, зашёл домой. Не мог пять минут подождать? Вот как мне сказать Грише то, что мне хотелось? А вдруг он подумает, что я так холодно отвечаю, потому что больше не думаю о нём, не люблю его?

– Конечно буду! – не выдержав, выпалила я.

– Вот и хорошо, – Гришин голос стал веселее. – Я тебя люблю!

О, какое счастье!

– И я, – прошептала я.

– Бабушка слушает, да? – догадался Гриша.

– Да.

– Ну ладно тогда. Я тебе напишу прямо сейчас. И позвоню ещё, хорошо?

– Хорошо.

– Тогда пока?

– Пока!

Он положил трубку, а я поняла, что не задала свой главный вопрос: почему он так долго не звонил? Почему бросил меня наедине с этими ужасными мыслями, страхом и одиночеством. Я надеялась, что на этот раз он позвонит раньше.

Глава 12

Перерождение

Но он не позвонил раньше. Прошло ещё три дня в темноте. Я не замечала ничего вокруг и просто продолжала существовать. Я ходила по местам, где мы с Гришей гуляли, и вспоминала каждый момент. Наша первая встреча, растаявшая шоколадка, сиреневый цветок, черёмуха, поцелуй, кошка с лягушкой, мост и так далее, по кругу. Я терзала этими воспоминаниями себя раз за разом и прекрасно это осознавала. Пока однажды утром…

– Давай я тебя причешу, – предложила бабушка. – Такие волосы красивые, а ты ходишь растрёпой. Красоту надо беречь.

Я встрепенулась и глянула в зеркало. На меня взглянула лохматая, бледная и какая-то осунувшаяся некрасивая девчонка. Кошмар.

Бабушка нежно, осторожно причесала мои волнистые с рыжинкой волосы и словно вдохнула в них жизнь. И в меня саму.

Вдруг пришло осознание того, что я выгляжу жалкой и веду себя очень неразумно, и мне даже стало стыдно перед самой собой.

Я умылась и аккуратно подкрасила ресницы. А потом стала ждать, пока проснётся Женька.

– Сегодня я иду с вами, – объявила я брату, едва он открыл глаза.

– Куда? – опешил он.

– Куда-нибудь. Куда вы сегодня с Милой собирались?

– На рыбалку.

– Вот. На рыбалку с вами и пойду, – сказал я.

Не похоже было, что Женька рад этой идее, но я всё решила.

Рыбачить я не собиралась, мне это не очень интересно. Я решила наладить отношения с подругой. Мы сидели с Милой на берегу, неподалёку от того места, где Женька ловил окуней, и пытались болтать. Не слишком-то хорошо получалось.

Я смотрела на Милу. Её пшеничные волосы ласково шевелил ветерок. Всё-таки она очень симпатичная.

– Я хочу стать красивой, – вдруг сказала я.

Ну что же, Мила должна меня понять. Она понимающая.

И Мила оправдала мои ожидания. Сначала она взглянула на меня с удивлением, так как не ожидала, видимо, таких слов, но потом кивнула. И всё это без слов. Вот что мне в ней всегда нравилось – её честность. Другая девчонка на мои слова сказала бы что-то вроде: «Ты и так красивая», но Мила не стала врать. Конечно, если бы я услышала это от Милы, я бы безоговорочно ей поверила, но она так не сказала. Она помолчала какое-то время, а потом проговорила:

– Знаешь, тебе можно подравнять волосы, а то секущиеся кончики смотрятся не очень хорошо. Я могу это сделать, если хочешь. А ещё брови нужно оформить и подкрасить. Это я тоже могу.

– Правда, можешь? – обрадовалась я и обратила внимание на брови подруги – они были очень аккуратными и ухоженными.

– Да, у меня есть краска. Многие говорят, что у меня хороший глаз. Мне надо набивать руку – наверное, я стану визажистом.

Я была очень рада. И я совершенно не обиделась на то, что Мила так запросто указала на мои недостатки во внешности. Наверное, она ещё о многом умолчала – о том, что исправить невозможно или очень проблематично.

Я вдруг вспомнила себя два года назад – вот тогда я была страшилищем! Видели ли вы когда-нибудь глаза, налитые кровью? Я видела. В зеркале.

Мне тогда сделали склеропластику. В подробности операции я намеренно не вдавалась. И без того было страшно. Но смысл таков: у меня очень сильно ухудшалось зрение, и операция была нужна для того, чтобы это остановить.

Я лежала в палате после операции с повязкой на глазах и думала: «Только бы мне не отстригли ресницы, только бы они их не отрезали!»

Что же, ресницы мне не отстригли. Хотя старушки, лежавшие со мной в палате, были все без ресниц. Но у них операции были совсем другие. А моей операции ресницы, видимо, не мешали, или врачи решили меня пожалеть.

Но! Даже ресницы меня не спасли от отчаяния, которое я испытала, когда с меня сняли повязку. Мои глаза, пусть даже в обрамлении ресниц, выглядели устрашающими. Кроваво-алые.

Я старалась не смотреть на себя в зеркало, а через какое-то время глаза посветлели. И стали нормальными.

С Милой мы договорились встретиться на следующий день. А сегодня мне предстояло ещё одно важное дело – разговор с мамой.

Маме я звонила по домашнему телефону раз в неделю – просто сообщить, что я жива и здорова, и узнать, как дела у них с папой. В этот раз я позвонила раньше времени, но мама не подала вида, что удивлена этому. Мы задали друг другу ряд обычных вопросов, и разговор логически уже подходил к концу,