просто выскочки, временные фигуры на шахматной доске, не заслуживающие серьезного внимания.

— Есть альтернативный сценарий, — вдруг сказал Юрий, и в его голосе появились странные, непривычные нотки. — Мы можем вообще отказаться от борьбы за власть. Полностью и окончательно. Прикинуться серыми мышками. Не ввязываться в политические разборки, не участвовать в интригах, не претендовать на лидерство. Просто тихо ждать окончания Игр.

— Есть, спать и рукоблудить по темным углам⁈ — Свят расхохотался, улегшись на траву. Его смех был искренним, почти истерическим. — Знаете что? Мне нравится этот план! Особенно третий пункт! Никакой ответственности, никаких амбиций, никаких планов по захвату мира! Просто жить сегодняшним днем и надеяться проснуться следующим утром!

Я смотрел на своих друзей — на заливисто смеющегося Свята, на улыбающегося Юрия и не мог не поддаться их иррациональному веселью. Может, от нервного напряжения, может, от абсурдности всей ситуации, но я расхохотался. Смеялся так, что слезы потекли по щекам, так, что живот заболел.

Мы валялись на мокрой от росы траве, хохоча как безумные. Три голых парня, забывшие о том, что они — орудия убийства, выкованные месяцами кровавых Игр. В эту ночь, на забытой Единым поляне, мы снова стали беззаботными мальчишками — теми, кем были до всего этого кошмара.

Вдруг меня накрыло странное, тревожное чувство — холодное, липкое, похожее на прикосновение мертвой руки к затылку. Предчувствие. Нет, даже не предчувствие — уверенность, пришедшая ниоткуда и разрастающаяся в груди тяжелым комом. Это наша последняя встреча втроем на этой поляне. Последний раз, когда мы можем позволить себе быть просто собой — не командирами, не убийцами, не носителями древних фамилий. Просто тремя парнями, которые прошли через ад и каким-то чудом сохранили способность смеяться.

Я изо всех сил старался подавить это ощущение, загнать его поглубже, чтобы оно не просочилось через нашу кровную связь. Свят и Юрий не должны были почувствовать мой страх. Не сейчас, когда они наконец позволили себе расслабиться, отпустить постоянное напряжение, забыть о завтрашнем дне.

Но образы лезли в голову сами собой, яркие и отчетливые, как видения. Свят с перерезанным горлом, захлебывающийся собственной кровью. Юрий с мечом в спине, удивленно смотрящий на острие, торчащее из груди. Я сам, стоящий над их телами, воющий от боли и одиночества.

Я тряхнул головой, прогоняя морок. Нет. Не буду думать об этом. Не сейчас. Если это действительно наша последняя беззаботная ночь, то я не испорчу ее своими страхами и дурными предчувствиями. Мы заслужили эти несколько часов счастья. Заслужили право хоть ненадолго забыть о крови, смерти и предательствах.

— Эй, Олег, ты чего завис? — Свят приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на меня. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

— Просто задумался о твоем революционном плане, — соврал я, заставив себя улыбнуться. — «Есть, спать и рукоблудить» — это же гениально! Войдет в историю как величайшая стратегия выживания!

Глава 9

Засада или удача

Из объятий Лады меня вырвали три резких удара в дверь — громких и требовательных.

— Псковский! — раздался приглушенный голос, и удары повторились. — Открывай!

В подземелье, где единственным мерилом хода времени был пульсирующий свет Рунного камня, я потерял счет минутам. Но по накопившейся усталости в теле и жжению в глазах понял — наверху глубокая ночь, третий или четвертый час. Час, когда даже стражи на стенах начинают клевать носом, борясь с дремотой.

Лада приподнялась на локте, и в неоновом свете, просачивающемся из-под двери, ее лицо казалось восковой маской — бледной, с резкими тенями под глазами. Целительская руна выжигала силы быстрее, чем она успевала восстанавливаться, превращая некогда цветущую девушку в подобие собственной тени. Ее волосы, обычно шелковистые и блестящие, теперь висели тусклыми прядями, а кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок.

— Что случилось? — прошептала она, инстинктивно потянувшись к рукояти меча, который всегда держала под рукой.

— Не знаю, — ответил я, быстро натягивая рубаху и стараясь отогнать дурное предчувствие, холодной змеей скользнувшее вдоль позвоночника.

— Псковский! — голос за дверью стал еще настойчивее. — Срочный сбор у командира!

Я наклонился и поцеловал Ладу — быстро, почти целомудренно, но вложив в это прикосновение всю нежность, на которую был способен. Ее губы были сухими, потрескавшимися — еще один признак истощения от постоянного использования целительской Руны.

— Спи. Я скоро вернусь.

— Олег, — она схватила меня за руку. — У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Как тогда, перед Прорывом!

Я замер. Лада редко говорила о предчувствиях, но когда говорила — они сбывались с пугающей точностью. Может быть, целительская Руна обострила ее интуицию, а может, научила чувствовать приближение смерти.

— Все будет хорошо, — успокоил я девчонку, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Не лги мне, — ее пальцы сжали мое запястье сильнее. — Мы оба знаем, что на Играх ничего не бывает хорошо. Просто береги себя. Пожалуйста!

— Я буду осторожен, — пообещал я. — И вернусь к тебе живым.

Она кивнула, но руку не отпустила. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга, обнявшись в полумраке подземелья, под мертвенным светом Рунного камня. Наконец она разжала пальцы.

— Иди. Не заставляй их ждать.

Я выбежал на винтовую лестницу, и за шиворот проник холод и сырость. Факелы в держателях чадили сильнее обычного — за прошедшую неделю масло закончилось, и мы заменили его животным жиром. Дым щипал глаза и горло, оставляя на языке прогорклый привкус.

Четвертый этаж встретил меня гулом голосов — все командиры отрядов собрались в апартаментах Тульского, пока сам хозяин совещался с разведчиками за плотно закрытой дверью соседней комнаты. Из-за двери не доносилось ни звука — они говорили очень тихо, поэтому лица кадетов были обеспокоенными и напряженными.

Комнату освещали факелы в железных держателях — их было не меньше дюжины, но даже их объединенного света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Дым поднимался к закопченному потолку и клубился там полупрозрачной дымкой. В воздухе висел запах прогорклого жира, пота и немытых тел.

На столе лежала карта, пометок углем на ней стало больше. Крестики отмечали места встреч с чужими разведчиками, кружки — районы охоты, волнистые линии — маршруты патрулей. Некоторые пометки были свежими, сделанными буквально час назад.

Командиры сгрудились вокруг стола, и в оранжевом свете факелов их лица казались желто-оранжевыми масками из воска — застывшими, напряженными, с резкими тенями под глазами.