— Я… училась, — с трудом выговорила она, чувствуя, как стыд горит на щеках.

— Училась, — он будто пробовал это слово на вкус, проглатывал с недоверием. — А толку? В голод — учёба не кормит.

В хате воцарилась густая пауза. Слышно было, как капает вода где-то в углу, за стеной скребутся мыши. Радко посмотрел на неё долго, тяжело, потом вдруг выдохнул:

— Ладно. Сирота, значит. Оставайся.

— На сколько? — Кира прижалась к стене, взгляд её стал острым, настороженным.

— На сколько вынесешь, — ответил он негромко. — Угол дам. За работу.

— Какую работу? — голос её был слабым, почти исчезал в воздухе.

— Любую, — сказал он, почти устало, будто перечитывал старый список. — Воду таскать, детей стеречь, старых обмывать. У нас дел — не убавится.

— А потом? — Кира сглотнула, в груди стучало глухо.

Он равнодушно пожал плечами, как будто вся его жизнь была пронизана этим жестом.

— Потом — как Бог даст.

— А если я не справлюсь? — слова эти прозвучали тише шёпота, почти терялись в тяжёлом воздухе.

Он посмотрел на неё внимательно, глаза блеснули, отражая красный свет от затухающего уголька в печи.

— Тогда не останешься, — произнёс Радко и тут же отвернулся к очагу, будто уже решил всё, что нужно, и ни одна её реплика не могла изменить этого решения.

Женщины переглянулись, глаза их заблестели в полутьме, и одна, склонившись ближе к другой, шепнула, не сводя взгляда с Киры:

— Смотри, не ведьма ли.

— Не похожа, — тихо откликнулась вторая, сдержанно, будто отрезала ножом. — Ведьмы смеются, а эта — молчит.

Кира крепко сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. В горле сгустился ком.

— Я не ведьма, — сказала она ровно, не глядя на женщин.

— Так никто и не говорил, — безразлично отозвался Радко, не поворачивая головы. — Только гляди: чужим тут не вольготно.

Он неторопливо поднялся, опёрся на ладонь о шершавую лавку, кости хрустнули, как старая древесина.

— Угол за печкой, — сказал он, указывая подбородком в тень. — Сена подложат. Спать — не на полу, а всё легче.

— Спасибо, — выдохнула Кира, голос прозвучал глухо, будто и сама не верила, что это нужно произносить.

— Не мне, — буркнул он, шагнул прочь. — Себе. Живая осталась — уже спасибо.

Он пошёл к двери, шаги его звучали в хате глухо, тяжело. Уже на пороге обернулся, бросил коротко:

— А ты… не болтай лишнего. Имя забудь. Тут всем — Сироты да Пестровы. Живи — молчи.

— Но меня зовут Кира, — едва слышно, будто оправдываясь, произнесла она.

— Не слышал, — ответил он, глядя сквозь неё, и дверь скрипнула, выпуская его наружу. — И никто не слышал.

Он исчез за порогом, и изба опять провалилась в тяжёлую, вязкую тишину. Где-то кашлял старик, угли в печи потрескивали, выдыхая последние искры тепла.

Кира медленно опустилась на край лавки, чувствуя, как усталость наваливается со всех сторон. С потолка лениво капала влага, падала каплями на пол, в этот звук хотелось раствориться.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к своему дыханию.

«Теперь я — никто».

В этот миг, впервые за весь долгий день, она не ощутила страха — только усталость, густую, липкую, как дым, который стоял в этой чужой, сырой избе.

С утра в избе стояла сырая, липкая темнота. Лучина чадила, дым жадно полз по низкому потолку, скапливался в углах, потом тяжело опускался вниз, клубясь между балками. Воздух был таким густым, что казалось — дышишь кашей, каждый вдох цепляет за горло, оставляет после себя терпкий, копчёный привкус.

— Поднимайся, — буркнул Радко, ткнув носком сапога лавку, где она спала, не особо заботясь, разбудит ли мягко. — Дело есть.

Кира с трудом открыла глаза, в полусне не сразу поняла, где она и что за звуки вокруг. От дыхания людей вокруг — горячо, липко, тяжело; воздух натянут, как мокрое одеяло. Совсем рядом, у самого лица, лежало куриное перышко — серое, грязное, будто вмазано в солому.

— Что? — прохрипела она, попыталась повернуть голову, зацепилась щекой за грубую ткань.

— Воду, — отозвался Радко, коротко, без пояснений, будто о самом очевидном на свете. — Две вёдра. Из колодца.

— Но я… — Кира поднялась, сразу же ударившись головой о балку под потолком; в глазах блеснули звёзды. — Я не знаю, где…

— На улице, где ж ей быть, — буркнула старая женщина у печи, не оборачиваясь, голос у неё был тягучий, как прошлогодний мёд. — И не тяни, пока светло.

— Там холодно, — глухо произнесла Кира, бросив взгляд на дверь, за которой, казалось, начиналась другая, ледяная жизнь.

— А тут жарко, поди? — отозвалась женщина, криво усмехнувшись, и в этом смехе было больше усталости, чем насмешки.

Радко сунул ей в руки коромысло — дерево шершавое, промёрзшее, пахло сыростью, плесенью и чем-то забытым, будто его вытащили из земли.

— Вёдра у стены, — сказал он, не отрываясь от своих дел. — Не расплескай, не люблю, как следы в хлеве.

Кира подняла вёдра, от стенки откололся кусок грязи, и, стараясь не смотреть ни на кого, вышла на улицу. Холод ударил сразу, остро, как пощёчина — воздух резал лицо, пронзал под рубаху. Снег скрипел, словно под ногами ломались стеклянные нити. Колодец стоял у плетня, накренившийся, с облупившейся и обледенелой крышкой, цепь висела ржавой змеёй.

Она сняла ведро, опустила на длинной цепи вниз; скрипнула ось, вода плеснула, ударив о дерево, — ледяная, с густым запахом сырости и железа. Пальцы тут же онемели, стали неповоротливыми, как деревянные. Когда наконец подняла ведро — плечи свело судорогой, а когда положила коромысло на шею, тяжесть ударила так, будто на плечи лег камень.

— Чёрт… — выдохнула Кира, не смея остановиться, только плотнее сжала зубы и пошла вперёд, ноги заплетались, пальцы на руках закоченели, едва удерживали вёдра.

Вёдра раскачивались, вода внутри хлюпала так, что казалось — сейчас вся уйдёт в снег. Один раз вода выплеснулась через край, ледяной ручей тут же пробежал по ноге, прострелив болью до самой кости.

У двери её уже ждала та же женщина, с прищуром в глазах и недобрым выражением.

— Долго ж ты, — бросила она, вырывая у Киры одно ведро. Заглянула внутрь, губы