гнилую воду. Кира замерла, нога повисла в воздухе, сердце стукнуло где-то в горле.

— Кто там? — выдохнула она, не узнавая своего голоса.

Шорох нарастал, делался всё ближе, будто подкрадывался, оттягивал мгновение. Из-за густых камышей, что росли стеной, как зубы, полз запах — едкий, вязкий, словно сам воздух стал болотом. Рыба, тухлая, гнилая, перемешанная с дегтем и тяжёлой, невыносимой мочой. Глаза защипало, слёзы выступили, дыхание сбилось.

— Господи… — ладонь судорожно прикрыла рот, голос застрял в груди. — Что это за вонь?

Ветки разошлись, и она увидела его: лодка, чёрная, смолёная, вся изъеденная временем, с потрескавшимися боками, как будто вылезла прямо из глинистой земли. Внутри стоял человек.

Старик — сгорбленный, обтянутый кожей, борода свисала седыми, желтоватыми прядями, будто перепуталась с мхом. Рубаха на нём — рваная, обвисшая, вся в мокрых пятнах, липла к груди, будто его только что вытянули из воды. От лодки валил густой, сладковато-мерзкий дух — разложение, сырость, болотная гниль.

Он поднял голову, щурился в её сторону, глаза маленькие, резкие, как бусины.

— Эй… — вырвалось у Киры, хрипло, с надеждой. — Вы! Помогите!

Старик молчал, только перекрестился — двумя пальцами, медленно, чуть заметно, будто боялся спугнуть что-то невидимое, но опасное.

— Чьей будешь, девонько? — наконец прохрипел он. Голос был низкий, старческий, с сипом, слова тянул, как тёплый деготь. — Откедова взялася, одна-то, без роду?

— Что?.. — Кира невольно отступила на шаг, трава хлюпнула под ногой. — Что вы сказали?

— Говорю, откудова ты, — старик жевал слова, медленно, будто они ему не подчинялись. — Лес-то не прощает, коли без молитвы вошла…

— Подождите… — голос её сбился, горло саднило от страха и сырости. — Я… я просто… заблудилась. Мне… мне в город надо.

Старик ещё раз перекрестился, будто прогонял наваждение, глаза его оставались прищуренными, недоверчивыми.

— В город, — старик повторил слово так, словно пробовал на языке что‑то совершенно чужое. — Эвон чё.

— Да, в город! — Кира шагнула ближе, не отрывая взгляда. — Вы можете… ну… вызвать кого‑то? Телефон… у вас есть телефон?

Он долго смотрел, не мигая, будто через неё, потом хрипло засмеялся, тут же закашлялся, выплюнул что‑то серое прямо в воду у борта.

— Телефон, — переспросил с невольной насмешкой. — Чудно.

— Да, телефон! — голос Киры срывался почти до крика. — Ну, мобильный, ну… вы знаете, кнопки там… связь!

— Связь, — старик снова перекрестился, уставившись на неё. — Не беса ли ищешь, девка?

Она моргнула, будто не верила в происходящее, не сразу поняв смысл.

— Что?

— Гляжу, шибко рязана ты, — старик кивнул в сторону её джинсов, пальцем обвёл ткань. — Ткани-то нет такой у нас, не носют.

— Какая, к чёрту, ткань… — Кира попятилась, голос звенел на высокой ноте. — Послушайте, вы… вы просто позовите кого-то, ладно? У вас деревня где-то рядом? Люди?

— Люди… — старик покачал головой, взгляд его потемнел. — Все люди. Да не всяк — человек.

— Что вы несёте? — она не выдержала, голос дрожал, в груди тесно, как перед слезами. — Я просто упала, я ударилась, у меня кровь идёт! Мне надо в больницу!

Он прищурился, словно пытался рассмотреть сквозь туман её лицо.

— Бальница, — повторил медленно, будто пробовал слово на слух. — Не слыхал.

Кира сделала шаг вперёд — запах ударил в лицо резкой волной, от него закружилась голова, желудок сжался в тугой комок. Тошнота подступала к самому горлу.

— Господи… вы хоть моетесь иногда? — вырвалось у неё, злость вперемешку с отчаянием.

Старик молча крестился в третий раз, бормоча что-то себе под нос, не глядя на неё, будто отводя беду.

— Не тронь, нечистая, — вдруг зарычал он, и голос его, сиплый, надтреснутый, будто чужой, разорвал неподвижный воздух. — Не подходи!

Кира отшатнулась, споткнулась о кочку, чуть не упала, но удержалась.

— Я нечистая? — смех вырвался судорожный, ломкий, переходящий в визг. — Это вы тут в болоте живёте, а я просто… я просто человек, понятно?!

Старик прищурился, сквозь ресницы пробежал блеск, будто от воды.

— Не лги, — хрипло сказал он, мотнув головой в сторону её ног. — Обувка твоя не людская. Следы за собой оставит — не смоет и дождь.

— Что вы вообще несёте?! — слова сорвались криком. — Какая обувка, какие следы?

Он не ответил. Только снова перекрестился — медленно, с замиранием, и бормотнул под нос, не отрывая взгляда:

— Господи, спаси и сохрани…

— Да хватит! — Кира сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос дрожал, срывался. — Послушайте, я… я потерялась! Я иду из города! Я студентка, у меня… у меня колледж, понимаете?!

Он наклонил голову, будто пытался уловить слово, которое не укладывалось в его мире.

— Колежь? — повторил, выговаривая неловко, нараспев. — Это где?

— В городе! — выкрикнула она, маша рукой, словно указывала путь, которого не было. — Там, где автобусы, люди, дома! Где дороги, магазины!

Старик склонил голову набок, губы его беззвучно повторили последнее слово:

— Магазины… — будто пробуя его, как чужой, непонятный вкус. — Не слыхал.

— Ну конечно не слыхали, — шепнула Кира, слабо, уже без силы, и опустила плечи. — Конечно…

Он шагнул ближе к берегу, лодка под ним качнулась, скрипнула — старое дерево жалобно застонало. Вода шлёпнула о борт, и с этим звуком запах усилился: гниль, мокрый мох, тухлая рыба, что-то сладкое и тягучее, словно изнутри лодки поднимался трупный дух старого времени, не желавший отпускать живых.

— Чьей будешь, девонько? — снова спросил старик, хрипло, будто сквозь воду. — Род чей?

— Никакой! — выкрикнула она, почти сорвав голос. — Я просто… я жила! В двадцать первом веке, чёрт возьми!

Старик замер. Глаза его, мутные и усталые, вдруг расширились, и в них блеснул страх.

— В каком веке? — пробормотал он, слова скрипели на зубах. — Глаголишь, как болящая…

— Я не болящая! — Кира схватилась за голову, пальцы вцепились в спутанные волосы. — Господи… я с ума схожу…

Он крестился ещё раз, длинно, с тихим бормотанием, будто шептал молитву, обращённую не к Богу, а к самой земле.

— От воды вышла, — сказал глухо. — Не иначе — залом береговой…

— Что? — Кира шагнула ближе, споткнулась о