— Кира едва выдавила из себя эти слова, голос был охрипшим, словно чужим.

Мужчина не ответил. Он продолжал смотреть, неотрывно, будто примерял её к какой-то внутренней мерке. В уголке рта застряла крошка хлеба, и он, медленно, неторопливо, жевал её, не торопясь. Тишина повисла густо, только где-то в печи потрескивал уголёк, вспыхивая слабым, красноватым светом.

— Я… я не хотела тревожить. Мне сказали… — Кира споткнулась о слова, выдохнула, чувствуя, как в горле всё пересохло. — Рыбак сказал, что вы решаете.

— Что решаю? — голос у него вывалился тускло, будто из самой земли поднялся, с хрипотцой и тяжестью. Эхо его осталось висеть в воздухе, как сырой дым.

— Где… где можно остаться. На ночь.

В ответ — только молчание, тяжёлое, вязкое. Он не сводил мутных глаз, потом вдруг, резко, будто плюнул на чью-то память, откинул голову и сплюнул в сторону очага. Слюна зашипела на угле, или это просто показалось.

— Садись.

Кира осталась стоять, не решаясь сделать шаг вперёд. Рука сжала подол куртки, пальцы онемели.

— Садись, говорю, — повторил он, громче, с нажимом, будто рубил каждое слово.

Она не спорила. Осторожно присела на лавку у двери, чувствуя, как по ногам растекается сырость — солома под ногами была влажная, липкая, словно уже давно сгнила, и пахла кисло, затхло, как подвалы весной.

— Откуда пришла? — голос снова прорезал тишину, как нож.

— Я… из города, — попыталась она говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

— Какого? — в глазах его мелькнуло что-то жёсткое, будто испытание.

— Из… — Кира запнулась, по губам прошёл нервный смешок. — Ну… большого.

Он прищурился, глаза сузились, черты лица стали ещё резче, будто изломались на резком свете лучины.

— Названье скажи, — Радко не отводил глаз, в голосе его появилась резкость, словно каждый вопрос он ставил на весы, взвешивая каждое слово.

— Владимир, — выдохнула Кира, не сразу осмелившись поднять глаза, будто произнесла что-то запретное.

— Не слыхал, — отозвался Радко, чуть повёл плечом, будто для него это ничего не значило. — А где это, за рекой?

— Да… далеко, — промолвила она, глядя в пол, чувствуя, как в горле пересохло от напряжения.

Он кивнул, не мигая, лицо его оставалось неподвижным, будто вырезанным из старого дерева.

— Паспорт есть?

Кира моргнула, не сразу поняв.

— Что?

— Бумага, — пояснил он, голосом медленным, настороженным. — Что ты — не беглая.

— Нет… — она глотнула воздух, голос предательски задрожал. — Ничего нет. Всё… пропало.

Он коротко хмыкнул, губы скривились в нечто похожее на усмешку.

— Чужая, значит.

— Я… не чужая, просто… я заблудилась, — слова эти прозвучали слабо, будто пыталась убедить прежде всего себя.

— В лесу никто не блудит просто, — произнёс он, медленно, отчеканивая каждое слово. — Кто идёт — знает, куда идёт.

Из темноты, где до сих пор не было видно никого, вынырнул голос — женский, с хрипотцой, тревожный:

— А может, бесом подменённая?

— Да тише ты, — буркнул Радко, не оборачиваясь, — не болтай.

— Глянь на неё, — сиплый, дрожащий мужской голос прокатился по хате, как сквозняк, — у ней руки… чистые.

— И платье не наше, — подхватила женщина, уже смелее. — Шитое, не ткана.

Кира, замерев, посмотрела в темноту: там, за лучиной, блестели глаза, лица едва различимы, вырезанные из полумрака, строгие, усталые, будто вытесанные ножом. Где-то сбоку, ближе к стене, раздался глухой, детский кашель; за перегородкой кто-то негромко чихнул, воздух сгустился, стал тяжелее, будто на неё опустилась невидимая рука.

— Я просто хочу воды, — прошептала Кира, едва слышно, будто боялась спугнуть собственную просьбу. — И… кусок хлеба. Я верну.

— Вернёшь чем? — хрипло переспросил Радко, всматриваясь в неё, будто на весы клал каждое её слово.

— Работой, — голос её дрогнул, но в глазах мелькнуло что-то упрямое.

— Работой? — снова откликнулся тот же сиплый мужик, из темноты, чуть со смешком. — Сама посмотри на себя — кожа да кости.

— Умею… ухаживать. За людьми, — Кира говорила медленно, будто вспоминала, как складывать эти слова в понятную для них форму. — Я… из медицинского.

— Из чего? — с подозрением переспросила женщина, вытянув шею, словно стараясь разглядеть в ней что-то необычное.

— Учусь лечить, — выдохнула Кира, сжав руки в кулаки, ногти впились в ладони.

— Знахарка, что ль? — мужик хмыкнул, звук этот пронзил полумрак, будто кто-то бросил камень в глухую воду.

— Нет… не так. Я медик, — голос стал тише, и в нём зазвучала усталость.

— Меди… что? — переспросил Радко, у него на лице появилось замешательство, как будто он впервые слышал такое слово.

— Ну… врач, — Кира выдохнула это слово, будто пыталась удержаться за последнюю ниточку своей жизни.

В избе воцарилось долгое, натянутое молчание. Радко сидел не шевелясь, и только тень от лучины дрожала на стене. Потом он повернул голову и негромко бросил через плечо:

— Хлеб принеси.

Женщина встала, тяжело переступая по влажной соломе, пошла в угол, достала чёрную, будто обугленную корку. Положила её перед Кирой, глядя пристально, не отрываясь.

Радко не спускал глаз, следил за каждым движением.

— Бери.

Кира осторожно протянула руку, пальцы дрожали, как у человека, впервые прикоснувшегося к льду. Хлеб был твёрдым, холодным, в руке ощущался тяжёлым, почти враждебным. Она хотела сказать «спасибо», открыть рот, но язык предательски прилип к нёбу, не давая вымолвить ни слова.

— Ешь, — коротко бросил Радко, голос его прозвучал глухо, с хрипотцой, будто это был не совет, а приказ.

Хлеб оказался кислым, твёрдым, тяжело ломался, и Кира, проглатывая маленькими кусками, чувствовала, как каждая крошка царапает горло, застревает внутри, будто гвозди. Во рту стоял вкус плесени и сырой земли.

— Сладко? — спросил он, неотрывно глядя.

— Нет… горько, — Кира проговорила едва слышно, опуская глаза.

— Значит, правда голодная, — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение, словно проверил её на прочность.

Он протянул руку, костлявую, с грязными ногтями, и вдруг провёл пальцем по её ладони — словно взвешивал, выискивал, не найдёт ли там чужого.

— Мягкая, — буркнул он, — госпожа.

— Нет, — Кира резко подняла голову, проговорила это почти испуганно. — Я не госпожа.

— А руки говорят обратное, — не отступал