чтобы объяснить альпинистам их заблуждения. Однако новая экспедиция, состоявшаяся в год Дерева-Птицы, то есть в 58-й год жизни ламы, никак не отмечена в его автобиографии.

На Тибетском нагорье смерть и так всегда рядом – на каждой кочевой стоянке, в каждой деревушке. Преднамеренно идти на гибель в высокогорной пустыне немыслимо. Многие «тигры»‌[137] – носильщики, отобранные Нортоном и Брюсом для самой сложной работы на больших высотах, верили, что британцы на самом деле ищут сокровища, золотую статую коровы или яка, которая, по слухам, находится на огромной высоте и которую чужеземцы, очевидно, хотели забрать и переплавить на монеты. То есть они просто искали богатство. В определенном смысле это соответствовало истине: победителей на Эвересте, несомненно, ждали слава и награды, они до сих пор манят альпинистов.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ МОНАХИ СОВЕРШАЛИ РИТУАЛЫ, УСПОКАИВАЯ ГНЕВ БОЖЕСТВ. ИДЕЯ РИСКОВАТЬ ЖИЗНЬЮ, СВОИМ НЫНЕШНИМ ЖИЗНЕННЫМ ВОПЛОЩЕНИЕМ, ЧТОБЫ ПОЛЗТИ ПО ЛЬДУ И СКАЛАМ В НЕБЫТИЕ, ЯВЛЯЛАСЬ ДЛЯ ТИБЕТЦЕВ ВЕРХОМ НЕВЕЖЕСТВА И ЗАБЛУЖДЕНИЯ.

* * *

Всего этого британские альпинисты, конечно же, не знали и не понимали. Они получили от монахов ответные подарки – цампу и сушеное мясо и вернулись в палатки, несмотря на то что к ночи с ледника задул очень холодный ветер. На следующее утро Нортон, не теряя времени, погнал караван дальше, к базовому лагерю. «Мы прошли 8 километров по морене и льду до лагеря у самого устья ледника Ронгбук под пронизывающим ветром», – сообщал он. Нортон точно определял цели и сроки. В 1922 году муссон начался 1 июня. Руководитель экспедиции хотел, чтобы лагеря вплоть до подножия Северного седла были полностью готовы и снабжены всем необходимым к 17 мая, тогда можно начинать штурм. Обязанности были четко распределены. Мэллори и Битэм отвечали за альпинистское снаряжение и снабжение лагерей выше Северного седла, Шеббер – за все припасы и склады, за исключением кислородного оборудования, которое закрепили за Оделлом и Ирвином. Хазард заведовал столовой.

Джеффри Брюс занимался организацией транспорта и наймом носильщиков с упором на то, чтобы максимально сохранить силы тех из них, кто пойдет в высотные лагеря. Первые три лагеря планировалось расположить примерно так же, как и в 1922 году, на высотах 5400, 6000, и 6400 метров соответственно. Следить за установкой лагерей I и II и их состоянием будут не альпинисты, а сержанты-гуркхи Харке Гурунг и Теджбир Бура – участники предыдущей экспедиции. Чтобы избавить от лишней нагрузки высотных носильщиков – шерпов, которые должны были устанавливать лагеря V, VI и VII, Брюс набрал 150 местных жителей для подъема грузов до Северного седла. Однако каждый такой носильщик зарабатывал 12 анна в день, то есть меньше рупии, тогда как, например, обычный дровосек получал 10 рупий в неделю. То есть это был далеко не тот заработок, который стимулировал мужчин и женщин таскать грузы весом более 35 килограммов по ледникам – обиталищу демонов.

В среду, 30 апреля, небо было ясным, но ночью выпал снег. Брюс отправил 151 груз в первый лагерь. Согласно плану, половина носильщиков должна была заночевать там, а утром перебраться в лагерь II. Предполагалось, что остальные вернутся на базу в тот же день, что они и сделали, однако, придя в базовый лагерь, более 50 человек отказались работать и покинули экспедицию. И Брюс был вынужден прибегнуть к помощи высотных носильщиков. 1 мая вместе с Шеббером и Нортоном он перебросил в первый лагерь еще 75 грузов. К концу следующего дня лагеря I и II были установлены и полностью снабжены. Затем Брюс уволил всех местных кули из-за плохой работы и отправил в лагерь III 52 шерпа – двумя группами, по 20 человек в каждой, и с резервом в 12 человек.

Мэллори, пока находившийся в базовом лагере, восторгался четкостью действий и военной дисциплиной Нортона и Брюса. «Не могу передать, как велики мои надежды в этом году, – писал он своей сестре Мэри 2 мая. – Все это так отличается от прошлой экспедиции, когда я подспудно постоянно тревожился из-за отсутствия нормального плана восхождения… 17 мая мы вчетвером должны встретиться где-то у основания вершинной пирамиды. Вне зависимости, поднимемся или нет, моей задачей будет безопасно спустить всех с горы… Ни альпинисты, ни носильщики не должны погибнуть, и я прослежу за этим. Иначе все это никуда не годится».

Ирвин пока оставался с Мэллори. Первые дни у подножия горы оказались не самыми лучшими – некоторое время он чувствовал себя «довольно скверно». Поэтому, когда альпинисты отправились с визитом в монастырь, Ирвин остался в палатке и занялся починкой спального мешка и ремонтом седла Мэллори. На ночь он принял четыре таблетки касторового масла, однако слабительное дало «результат, обратный ожидаемому». Прогулка вверх по долине от монастыря оказалась изнурительной, а место для базового лагеря выглядело неожиданно суровым и «очень непривлекательным», несмотря на изобилие птиц – скалистых голубей, ворон и клушиц. Первая запись в дневнике Ирвина на новом месте начиналась так: «Чертово утро. Небольшой снег, очень холодно, чувствую себя довольно отвратительно».

Однако он взял себя в руки и приступил к работе, поскольку времени на подготовку кислородного оборудования оставалось мало. Это оказалось непросто. Часть запасных деталей отсутствовала, часть была повреждена. Сверла и полотно ножовки ломались на холоде. Условия на открытом воздухе были настолько плохими, что пришлось перебраться в палатку, несмотря на отсутствие нормальной вентиляции. Ирвина время от времени начинало тошнить от продуктов горения в процессе пайки необходимых деталей, однако за два дня он сумел привести в порядок шесть комплектов кислородного оборудования, а еще нашел время для работы над фотоаппаратом Битэма и починил восемнадцатикилограммовую плиту, которую затем использовал как кузнечный горн, чтобы укоротить шипы на кошках Мэллори. В процессе Ирвин сильно уколол одну руку и обжег другую в двух местах. Вдобавок ко всему, когда он с тоской задумался об Оксфорде и традиционном праздновании Первого мая – главном событии университетского года, начал болеть живот. Незадолго до этого, писал Ирвин, он «отведал праздничный торт в честь дня рождения Битэма».

Настроение Ирвина резко улучшилось, когда стали известны результаты анализов крови на гемоглобин, проведенных Сомервеллом утром 3 мая. Из всех участников у Ирвина оказался самый высокий процент эритроцитов – прямое свидетельство хорошей акклиматизации. Вторым, но уже с большим отрывом шел Ноэль Оделл. «Надеюсь, это действительно хороший знак», – записал Ирвин в дневнике, готовя свое снаряжение для двухнедельного восхождения. В тот день после обеда они с Мэллори, Оделлом и Хазардом отправились в лагерь I, обогнав по пути 20 кули, которые вышли утром. Носильщики выглядели грустными, некоторые жаловались на тяжесть поклажи, которая включала несколько кислородных аппаратов. Ирвин позже признавался: «Рад, что не пришлось самому нести ни один из этих грузов хотя бы даже 100 метров». Что уж говорить о нескольких километрах вверх по леднику. Лагерь I, защищенный от ветра и прогретый солнцем, оказался, как написал Оделл в