и прибыла в Пхари 6 апреля. Оделл и Шеббер заболели, Битэм ослаб от хронической диареи. В ночь своего 58-го дня рождения генерал постарался забыть о невзгодах, откупорив бутылку рома 150-летней выдержки. Но настроение у всех было подавленным, а внешний вид деревни не способствовал радости. Шеббер писал о «водосточных канавах по колено в нечистотах, прокопченных темных домах – вонючих норах, людях, черных от грязи». Хингстон, повидавший виды и не понаслышке знающий, что такое трущобы Багдада, тем не менее был потрясен увиденным: кучи ячьего навоза, кизяк, наваленный у стен и на крышах, горы гниющего мусора, истлевшие кости и полуразложившиеся туши яков: «Пхари – место неописуемо грязное. Вороны и ягнятники единственные падальщики тут, а внешний вид людей вполне соответствует месту, где они живут».

Даже обычно жизнерадостный Ирвин приуныл. 6 апреля он получил по телеграфу сообщение, что Кембридж разгромил Оксфорд в лодочной гонке 1924 года. Два дня он пытался переварить эту новость. «До сих пор не могу прийти в себя от того, что Оксфорд проиграл, – писал Ирвин в дневнике, – обошли на четыре с половиной корпуса!» Чтобы отвлечься, он с головой ушел в работу: починил скороварку, уменьшил вес своего ящика с инструментами, отремонтировал походную кровать и ледоруб Мэллори.

Джеффри Брюс и больной Эдвард Шеббер тем временем занялись транспортом и наняли 250 яков и 80 мулов. Когда генерал узнал, что с 1922 года цены выросли на 25 %, он пришел в ярость и публично пригрозил направить протест в Лхасу. Напуганные этим спектаклем местные власти тут же снизили цены, генерал театральным жестом разорвал телеграмму в столицу Тибета и подбросил обрывки в воздух. Это был его последний личный вклад в освоение Эвереста. Ноэль Оделл, который делил с Брюсом палатку, наутро сообщил Хингстону, что генерал всю ночь «хрипел, кашлял и трясся, как при землетрясении».

К утру Брюс настолько ослаб, что Хингстон предложил разделить экспедицию: основную группу отправить через высокие перевалы в Кампа-Дзонг, как и планировалось, тогда как он и Джон Макдональд будут сопровождать генерала по более длинному маршруту через Туну, вокруг озера Дочен, что на двое суток больше. К полудню погода стала портиться, поэтому Хингстон, Макдональд и Брюс поспешили отправиться в путь – предстояло преодолеть 35 километров. Хингстон поражался суровости Тибетского нагорья: «Убрать камни с поверхности земли, срезать холмы и горы по обе стороны, и получим пустыню в Ираке».

Остановились на ночлег поздно, на высоте 4420 метров, когда температура опустилась значительно ниже нуля и начался холодный ветер. С первыми лучами солнца Хингстон отправился на охоту за птицами, а вернувшись, обнаружил генерала «одетым, но дрожащим от жестокого приступа малярии. Было ясно, что выезд придется отложить. Мы уложили его в постель, укрыли одеялами, сделали грелки и дали порошок Довера[135], аспирин и хинин». Что еще хуже, у Макдональда началась горная болезнь. Хингстон отправил главной партии сообщение: «Генерал слег, Хингстон разбил все термометры».

К утру следующего дня, 9 апреля, был поставлен окончательный диагноз. Непосредственно перед экспедицией генерал отправился охотиться на тигра. Как заметил Оделл, «он не только тигра подстрелил, но и малярию подхватил». Очевидно, что единственным выходом была эвакуация. Селезенка у Брюса уже опасно увеличилась, а лихорадка оказалась настолько сильной, что за неделю генерал потеряет более 13 килограммов веса.

Хингстон послал в Пхари гонца с запиской для отправки ее содержания по телеграфу, он просил срочно доставить носилки из Гьянцзе. Носилки прибыли 11 апреля, их везли на лошадях ночью и днем. У основной группы новости тоже оказались неутешительные. Битэм почти слег из-за тяжелой дизентерии, а у Мэллори начался аппендицит – опасное для жизни заболевание в 1924 году. Сомервелл готовился провести срочную операцию. Хингстон собрал носильщиков, отобрал 18 самых сильных, и утром 12 апреля они отправились назад, в Ятунг. «К девяти утра генерала уложили на носилки, и мы выступили в сторону Пхари. В каком-то смысле процессию можно назвать скорбной, однако двигались в хорошем темпе: носилки несли на плечах 6 кули, они регулярно менялись, чтобы сильно не уставать. Монотонную работу тибетцы разбавляли ритмичным пением».

Воздух дрожал перед глазами Хингстона. Изнемогая от напряжения и, несомненно, вспоминая о судьбе Келласа, он ехал, словно сам был в лихорадке, а горизонт постоянно менял форму и цвет. «У поверхности земли, – писал доктор, – воздух, кажется, танцует, иногда марево выглядит как водная гладь. Воображаемые озера скрывают плато. В них видны отражения заснеженных гор. Когда задувает сильный ветер, дымка приходит в движение, и кажется, что мираж проносится по плато в кружащихся волнах пены. Мы наблюдаем искажение предметов, неверные очертания, странные формы, фантазии дрожащего воздуха».

Через день они достигли Пхари, и выпал снег. По мере продвижения процессия казалась все менее траурной, а настроение поднималось с потерей высоты – вскоре ущелья и леса укрыли путников от суровых ветров нагорья. Тибетцы продолжали петь свою песнь. «Несмотря на монотонность, – вспоминал Хингстон, – это была приятная мелодия, которая словно сливалась с журчанием ручья. Здоровье генерала должно улучшиться».

Он оказался прав, но теперь возникла дилемма. В пасхальный понедельник эвакуационный отряд добрался до Ятунга. В первую очередь Хингстон щедро наградил носильщиков за подвиг: за два дня они сумели перенести Брюса, огромного мужчину, более чем на 80 километров и спустить с Тибетского нагорья, чем, несомненно, спасли ему жизнь. Теперь же генерал, несмотря на тяжелое состояние, настаивал на возвращении в экспедицию. Хингстон отправил телеграмму Комитету Эвереста: «Брюс вернулся в Ятунг. Выздоравливает от малярии. Нортон за главного. Хингстон». Затем он написал более подробную записку, которую отправил почтой: «Генерал очень хочет вернуться к экспедиции. Я считаю это крайне неразумным. Он по-прежнему очень слаб; его селезенка увеличена, малярия никуда не делась, приступы могут начаться снова в любой момент, если генерал ослабнет, что неизбежно из-за суровых условий Тибета. Если новый приступ случится на большой высоте и не будет возможности эвакуации, я не берусь предсказать последствия. Уведомил генерала, что возвращаться в Тибет для него крайне опасно и что, если он это сделает, я снимаю с себя ответственность».

Хингстон оказался меж двух огней. Гонец доставил записку от Нортона, новый начальник экспедиции призывал доктора как можно быстрее вернуться в Тибет: Битэм стал совсем плох, и Нортон подумывал отправить его к шведским миссионерам в Лачен, чтобы подлечился; у Мэллори обострились боли в животе. Сомервелл выполнял обязанности врача, но он потребуется штурмовой группе, особенно если Мэллори выбудет. Хингстон хотел сопровождать генерала Брюса до Гангтока и передать его на руки британскому политическому офицеру Фредерику Бейли – напарнику Морсхеда по исследованиям и ветерану экспедиции Роулинга 1904 года. Затем Хингстон планировал вернуться через перевал Серпо-Ла, чтобы прибыть в Ронгбук, если все сложится, уже 15 мая.

Хинкс умыл руки, отправив телеграмму, в которой предлагал оставить окончательное