и Франко, бесспорно, вышел из него победителем. Когда Хуан Вигон позднее заметил, что такой исход неудовлетворителен, ибо дело реставрации монархии так и не сдвинулось с мертвой точки – к разочарованию его, Варелы и других высших генералов, – каудильо возразил: «Я думал, ты будешь очень рад уходу Серрано»[2088]. Армия стала сильнее, получив ощутимые преимущества по сравнению с Фалангой, хотя последние шаги по выходу из кризиса, особенно назначение Асенсио, свидетельствовали о поражении мятежных генералов, возглавляемых Варелой, Кинделаном и Арандой, в противоборстве с Франко. Однако падение куньядиссимуса так успокоило высших генералов, что вся военная оппозиция, кроме Кинделана, почти год бездействовала. Фаланга очутилась в руках прислужников франкистского режима, интересующихся прежде всего собственной карьерой. Теперь, когда Арресе заметно продвигался вперед, Фаланга стала, как никогда, профранкистской.

Любопытно сходство кризиса вокруг Бегоньи с тем, что разразился в мае 1941 года. Во время тех событий Франко приобрел проницательного, но совершенно лояльного и рабски преданного слугу – Карреро Бланко. В соответствии с этим на пост министра внутренних дел был назначен бесцветный 44-летний адвокат Блас Перес Гонсалес. Ему, майору военной юстиции и протеже Лоренсо Мартинеса Фусета, предстояло стать одним из самых беспрекословно преданных слуг Франко[2089]. Два кризиса выявили незаурядный и постепенно крепнущий талант каудильо в манипулировании элитами, входившими во франкистскую коалицию. Возможно, важнее всего в этой связи то, что инцидент в Бегонье открыл Франко глаза на армию, как во время майского кризиса 1941 года на Фалангу. Он с удовлетворением понял, что почтительная сдержанность, если не сказать трусость, большинства генералов-антифалангистов будет всегда препятствовать серьезным попыткам сбросить его. После Бегоньи каудильо вступил в возраст политической зрелости. Больше он никогда уже не будет зависеть от одного человека так, как до сих пор от Сер-рано Суньера. Теперь Франко осознал, что его большой политический талант, с которым он связывал и свое выживание, – это умение поддерживать баланс сил внутри националистской коалиции. И в этом каудильо преуспеет.

Ни немцы, ни итальянцы не выразили особого сожаления по поводу ухода Серрано Суньера, и не в последнюю очередь потому, что он казался им все более и более «трудным». «Таймс» мудро прокомментировала: «Считать смещение сеньора Серрано Суньера отходом Испании от стран Оси – соблазнительная, но едва ли оправданная игра воображения». У Берлина и Рима не было особых причин для тревоги, поскольку основное русло испанской политики осталось неизменным. Более того, немцы были довольны удалением Варелы, представлявшегося им опасным англофилом. Не менее того их удовлетворила победа Арресе над Серрано Суньером[2090]. Однако падение куньядиссимуса и взлет приверженца Оси Асенсио – на фоне не столь стремительных, как ранее, успехов немцев в России – пошатнули надежду Гитлера использовать Муньоса Грандеса и навязать Мадриду более прогерманскую политику[2091]. Усиливался и скептицизм Гитлера по поводу планов Муньоса Грандеса свергнуть Франко. Теперь, когда испанская армия была вновь под пятой у каудильо, Гитлер видел в этих планах лишь «фантазии». Ловкость, с которой Франко преодолел кризис вокруг событий в Бегонье, впечатлила фюрера. Риббентроп, Геринг и Гиммлер радовались, полагая, что падение Серрано Суньера «положит конец игре, при которой он выдает себя за друга немцев, а сам мешает присоединению Испании к коалиции стран Оси»[2092]. Два дня спустя после снятия Серрано Гитлер одобрительно заметил: «В целом испанская пресса – лучшая в мире»[2093]. Снова начались разговоры о назначении куньядиссимуса послом в Рим. Однако по разным причинам ни Хордана, ни Франко не хотели давать ему ни единого шанса. Чано утверждал, будто доволен тем, что выбор Франко пал на Раймундо Фернандеса Куэсту[2094]. Серрано Суньер, по существу, исчез с политической арены, начав успешную адвокатскую карьеру[2095]. Отношения между двумя семьями стали прохладно-вежливыми, а донья Кармен перенесла свое расположение на подругу Ситы Поло – Пуру Уэтор (Huetor)[2096].

После ухода куньядиссимуса испанская политика стала меняться, хотя многочисленные публичные заявления утверждали обратное. Девятого сентября Хордана сказал в беседе с послом вишистской Франции, что настоящий вершитель внешней политики – Франко, а он – не более чем «послушный исполнитель»[2097]. Тем не менее расположение Хорданы к Союзникам постепенно возымело эффект, несмотря на упорство генералиссимуса, все еще надеющегося на военный успех стран Оси. Подконтрольная испанская пресса утверждала, что преемственность внешней политики не будет нарушена[2098]. Эту же мысль выразил Франко в заискивающем послании, направленном Муссолини 18 сентября 1942 года: «Изменения, произведенные в испанском правительстве, ни в какой мере не затрагивают наши позиции по международным делам, а призваны лишь укрепить нашу внутреннюю политику»[2099]. Ничто в тот момент не побуждало каудильо писать в столь услужливом тоне. Скорее напротив. Обсуждение выбора направления внешней политики на четырехдневном заседании кабинета, проходившем 17-го, 18-го, 19-го и 21 сентября, превратилось в настоящую битву. Заключительное сообщение выявило конфликт между Хорда-ной и Арресе[2100]. В этом сообщении испанская внешняя политика увязывалась с «императивами нового европейского порядка», однако Португалия и Латинская Америка упоминались в благожелательном духе, что отражало желание Хорданы навести мосты с Британией и Америкой. В свете масштаба приготовлений к операции «Факел», которые проходили в Гибралтаре, это свидетельствовало о здравом смысле. Однако большая часть сообщения наводила на мысль о том, что ближайшее окружение Франко весьма привержено странам Оси[2101].

На заседаниях кабинета каудильо обычно сидел как молчаливый арбитр, держа свою точку зрения при себе и позволяя другим возможность занять определенную позицию. Перетряска правительства из-за Бегоньи накануне операции «Факел» оказалась явно на руку Союзникам, даже если Франко и не желал этого. В июне, находясь в Италии, Серрано Суньер сказал Чано, что, несмотря на неподготовленность Испании к войне, она наверняка «вынет меч из ножен» в случае высадки Союзников в Северной Африке[2102]. Миниатюрный[2103] Хордана пользовался хорошей репутацией благодаря своей обходительности, прямоте, честности и разумной осторожности. Он внес элемент здравомыслия в испанскую внешнюю политику, чего ей явно недоставало в течение предыдущих трех лет. Его пресс-служба говорила об испанской военной мощи так, как положено тем, кто намерен обороняться от вторжения, а не языком имперских завоевателей. Лиссабон был весьма доволен его назначением[2104]. Хейес быстро разглядел в определенных действиях Хорданы сдвиги к лучшему в отношении к Союзникам. Назначение Хосе Пана де Соралусе (Soraluce) заместителем министра иностранных дел широко комментировалось как про-союзнический жест[2105]. Вместе с тем в Берлине назначение Хорданы не считали антигерманским шагом.

Удовлетворенный разрешением кризиса из-за Бегоньи, Гитлер все же был