Валльгарды имели право присутствовать при разборе старых договорных сбоев.

Лоренц Вайр, так его звали.

Не коза и не имущество. Не “забавный казус провинциальной магии”, как потом записали в итоговом протоколе. Человек, которого на несколько дней лишили облика, голоса, имени, а потом Совет сделал вид, что достаточно выплатить смешную компенсацию и велеть всем участникам молчать.

Помнил и молодого помощника при магистре тоже. Черные волосы, узкое лицо, пальцы в чернильных пятнах, которые он постоянно прятал под манжетами… Тогда он не выглядел потрясенным. Все смотрели на человека, вернувшегося из козьей шкуры, а Роут словно оценивал результат. Но какое мне тогда было дело до подобного?

Элиан Роут. Тогда еще просто помощник архивариуса, младший писец при выездной комиссии. Сейчас — магистр Совета договоров, один из тех, кто мог получить доступ к внутренним черновикам и поставщикам бумаги.

Доказать я этого, разумеется, не мог. Во всяком случае, пока. Но старая нелепая история с козой встала рядом с долгом Розалин, заявлением Аглаи и водяным знаком Совета.

И с Эвелиной, которую договор выбрал как родовое сокровище. И чем дольше я смотрел на эти совпадения, тем меньше они походили на совпадения.

Кто-то проверял механизм. Тридцать лет назад — на чужом поверенном, превращенном в “живое имущество”. Сейчас — на наследнице Астерен, которую договор назвал самым дорогим, потому что формулировка была подменена достаточно тонко, чтобы древнее право само сделало грязную работу.

Только зачем? Я откинулся на спинку кресла и выдохнул через нос. Снова почувствовал то же, что в кабинете, когда держал в пальцах ее подвязку. Даже не желание… А почти болезненную необходимость сделать так, чтобы никто больше не смел произносить ее имя рядом со словом “имущество”.

Глава пятнадцатая. В которой старый погреб знает больше всех

Рейнар пришел за мной ближе к вечеру, когда мама наконец допекла грушевый пирог.

— Госпожа Астерен, мне нужно проверить старые бумаги вашего отца, — сказал он, останавливаясь у стола.

— Ох, часть он хранит в погребе, — прижала к груди полотенце мама.

— Там мстительный дух моего детского унижения, — буркнула я, не желая туда идти.

Старый погреб отца я не любила лет с двенадцати, когда впервые решила, что уже взрослая, полезла туда без спроса за банкой сливового варенья и вернулась с пауком в волосах. Но после козы и Совета подвал стал казаться весьма полезным местом.

— Я готов рискнуть, — усмехнулся Рейнар сухо, и мама тут же протянула ему завернутый в салфетку кусок пирога. — Госпожа Розалин, благодарю, но в погребе он мне не понадобится.

Нам пришлось идти с драконом к северной пристройке, где когда-то хранили редкие сорта, старые бочки и запасные инструменты. Лестница вниз была каменная, крутая и, мне пришлось опираться о руку лорда.

— Уютно, — сказала я, когда дверь скрипнула и из темноты пахнуло сыростью, старым вином и сеном. — Именно такое место выбирают люди, которые хотят спрятать важные документы и травмировать дочь.

— Ваш отец, вероятно, исходил не из этих соображений, — сказал Рейнар, зажигая магический огонек на ладони.

Мягкий золотистый свет сразу побежал по каменным стенам, бочкам и стеллажам. Внизу было прохладнее, чем я помнила. Рейнар проводил огоньком вдоль стены, и мне вдруг стало странно больно от мысли, что отец ходил здесь один, прятал бумаги и, возможно, уже тогда понимал, что кто-то смотрит на нашу землю не только как на виноградник.

Мы начали с дальнего стеллажа, где стояли отцовские книги по годам: урожай, закупки, долги, ремонт, имена работников и прочее. Рейнар перелистывал осторожно, не торопясь, а я держала огонек над страницами и ловила себя на том, что злюсь на него за эту бережность. Уж лучше бы… не знаю, вел себя как чужой человек, а он пытался быть уважительным к умершему.

— Здесь нет договора, — сказал Рейнар после третьей книги, но не закрыл ее сразу, а задержался на одной записи. — Зато ваш отец отмечал странные запросы на покупку южного склона еще за год до смерти.

— Он говорил, что южный склон нельзя продавать, даже если остальное придется заложить, — ответила я почему-то шепотом.

Рейнар поднял взгляд, но ничего не сказал, и мы пошли дальше, к старому синему сундуку, который стоял под брезентом в углу. Внутри нашлись высохшие свечи, обломок старой печати и стопка бумаг, связанная бечевкой.

Дракон развязал узел, и мы углубились в чтение. Внутри действительно оказался договор, но не тот, который Миль показывал нам в кабинете. Я пробежала глазами по тексту, сначала не веря, но чем дальше читала, тем сильнее в груди поднималось что-то злое и радостное одновременно.

— Здесь нет меня, — сказала я, поднимая глаза на Рейнара. — Здесь вообще нет “самого дорогого”. Тут написано: винодельня, земли, бочки, оборудование, часть урожая, долговые обязательства… Боги, тут даже сломанный пресс указан, а меня нет.

Рейнар взял лист у меня из рук и долго молча читал. Огонек над его ладонью дрогнул, свет скользнул по лицу, сделал его резче, мрачнее. И почему-то не радовался, хотя должен был. Вот же доказательство… Нормальная формулировка, шанс сказать Совету: смотрите, договор изменили, Эвелину не продавали.

— Что не так?

— Лицевая сторона правильная, — сказал он наконец и перевернул лист. — А вот эта нет.

На обороте у нижнего края в бумагу был вдавлен след второй печати: бледный, будто прожженный внутри самого волокна. Я не сразу различила рисунок, но потом увидела круг, тонкую ломаную линию и маленькую отметку сбоку, похожую то ли на крючок, то ли на зацепку.

— Это не мамина печать, — сказала я, хотя и так было понятно. — И не папы.

— Это след магического копирования. Кто-то снял отпечаток с первоначального договора вашего отца, а потом по нему подготовил измененную версию. Вероятно, думал, что даже если вы сюда однажды заглянете, то не придадите значения.

Мне стало холодно не из-за погреба, а из-за того, что вся моя злость на маму, все эти “как можно было подписать”, “как ты не прочитала” были совершенно нелепыми. Мама меня не продавала.

— Ее подставили, — сказала я, и голос у меня сорвался.

— Да. И не только ее.

Наверху что-то тихо стукнуло, и сначала я решила, что это мама уронила противень. Но Рейнар резко поднял голову, огонек в его ладони вспыхнул ярче, а из щелей между камнями по стенам побежали тонкие темные линии, складываясь в узор.

— Только не говорите, что мы влезли в какое-нибудь проклятье, — сказала я, пятясь от стены и прижимая договор к груди.

Дверь наверху захлопнулась, и звук прокатился по лестнице