Я же думала об отце, о его письме, о том, что он был неправ и прав одновременно. Нельзя было защитить нас молчанием полностью. Но он все-таки сумел оставить мне не клетку, а дверь, которую я открыла сама.

Наверху солнце уже поднялось. Южный склон светился мягким утренним светом, роса на листьях высыхала, винодельня жила обычной жизнью.

Мама вдруг достала из корзины пирог, поставила его прямо на плоский камень у входа и решительно сказала:

— Это ему. Источнику. И Мартину.

— Госпожа Розалин, — начал Миль, — я не уверен, что древняя договорная жила принимает пищевые подношения.

— Она принимает правду, — сказала мама с неожиданным достоинством. — А правда в том, что мой пирог всегда помогал семье Астерен пережить страшное. Пусть знает.

Я засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потому что мама с пирогом у входа в древний колодец, Миль, готовый юридически оформить что угодно — это было слишком. Рейнар наклонился ко мне.

— Ты в порядке?

Я посмотрела на южный склон, на мамины руки, бережно поправляющие платок вокруг письма отца. На Дорна, который уже спорил с Милем, можно ли выдерживать вино рядом с договорной жилой, если поставить достаточно честную бочку.

На дом внизу, где нас ждали работа, счета, восстановление погреба, вероятно, еще десяток маминых воспоминаний, которые всплывут в самый неудобный момент.

— Нет, — сказала я честно. — Но обязательно буду.

Я сама взяла его за руку и потерлась щекой о плечо. Южный склон молчал под ногами уже не как тайна, которую от меня спрятали, а как дом, который наконец дождался хозяйку.

И именно тогда мама замерла. Перестала улыбаться, подняла глаза куда-то над нашими головами и нахмурилась, будто в глубине памяти что-то сдвинулось с места.

— Мама? — осторожно спросила я.

Розалин медленно повернулась к нам.

— Кажется, я кое-что вспомнила…