— Ты правда думаешь, что в эту ночь на той стороне тебя будут ждать только те, кого твой меч одолеет?

— Разве это не самый лучший способ проверить, хорош богатырь или так себе? Сама своих полениц пускала в навь на охоту. У меня просто ставки выше. — Потом он прищурился и наклонил голову, внимательно меня разглядывая. — А ты, стало быть, беспокоишься обо мне, а, Рада?

— Конечно, — иногда не отпираться — лучший выход. — Если тебя раскидают по всем окрестным кустам, то убирать останочки придётся кому? Верно, мне.

Гордей рассмеялся.

— Хорошо, как скажешь. Но всё же приятно, когда о твоём благополучии печётся сама баба Яга. — Он подмигнул заговорщицки и ушёл восвояси.

Я вздохнула: не говорить же ему, что я о себе пекусь ничуть не меньше. Если что-то пойдёт не так, то именно своей головой баба Яга станет отвечать перед Чернобогом. Мне так и не удалось придумать, какую плату взять с Гордея за переход. Обычно чуйка подсказывала сразу, даже кумекать не приходилось. Но не в этот раз. Почему-то всё время в голову лезли идеи, что я могла бы получить с Гордея для себя, и не всегда самые приличные это были мысли. И так же никуда не годилось.

Отбросив нерешаемую проблему в надежде, что оно как-нибудь само образуется, я приступила к ежедневным делам. Всё валилось из рук и никак не складывалось. Прямо ожидало сердце чего-то дурного.

И оно, разумеется, случилось.

Я была на птичнике, проверяла своих кур. Когда у меня стояли лагерем поленицы, они брали на себя все заботы о хозяйстве — уборке, готовке и заботе о моей живности. Это была своеобразная плата за постой и возможность помахать мечом в сторону нечисти. Но иногда я и сама приходила поработать руками.

Внезапно начавшаяся суета была необычной. Ругались между собой девчонки редко, а когда принимались биться, то звон оружия создавал узнаваемый шум. Сейчас же галдёж начался какой-то волнительный, с нарастающей громкостью.

Я подобралась, быстро вытерла руки полотенцем и кинула его на забор. Плотно прикрыв калитку, чтобы куры не разбежались, поспешила на поляну.

Там кроме моих полениц обнаружилась перепуганная девчушка лет двенадцати с глазищами на пол-лица. Кажется, она из местных — видела её несколько раз в деревне, когда приходила по делам. Народ попугать, разумеется. Память могла меня и подвести, но предположения подтвердила Настасья.

Завидев меня, все расступились, давая подойти. Настасья сказала:

— Это Любава, дочь деревенского старосты. Говорит, сегодня с утра нечисть лютует.

— Уж так и лютует, — усомнилась я.

Существа из нави могли попадать в человеческий мир не только через мои двери. Они просачивались через саму границу между мирами, там, где она была потоньше. Но разница состояла в том, что так потусторонние существа проходили ослабевшими. Не чудища — лишь тень от них. Они теряли большую часть сил и возможностей, едва ли оказываясь способными на что-то большее, чем просто напугать кого-то своим внешним видом. Некоторые так и приживались — домовые, амбарные, банники. Подданные Лешего ещё любили прошвырнуться по человеческому лесу, путать грибников да путешественников.

Но пронести с собой все свои силы, а значит, реально угрожать могли лишь через дверь бабы Яги.

Я готова была поручиться, что за последние полгода мою избу не посещал никто из сильных. Ну, такие, кто на забаву поленицам не был предназначен.

— Лютуют! — подала голос девочка. Она насупила брови и скривила губы от моего недоверия. — Шарятся почти по деревне, ухают из всех проулков, с крыш кричат. Страшно — жуть!

— В деревне знают, что здесь, у бабы Яги, поленицы стоят, — сказала Марья Савишна. Будучи умной женщиной, она не стала сдавать мой настоящий облик местным и обращаться ко мне как к хозяйке двора. — Потому и прибежали за помощью.

Судя по лицу Настасьи, она жаждала ввязаться в это дело. Да и другие девицы тоже. Их можно было понять — в обычной жизни редко кто бежал к ним за поддержкой. Чаще богатырей искать начинали, словно они единственные настоящие герои в мире.

Кстати, о богатырях. Я поискала глазами Гордея и не нашла. Он уходил с парой девчонок за дровами, видать, не вернулся ещё. Может, это и к лучшему.

— Думаю, надо посмотреть, что там творится, — сказала Настасья, всё так же глядя на меня.

Мой двор — мои правила. Это знали все. И если я сейчас запрещу, то они послушаются. Мне очень хотелось отказать. Потому что странновато это всё выглядело. Да и предчувствие, которое с утра меня грызло, никуда не делось.

Но с другой стороны, разве не ради этого мы тренируемся здесь, собираясь на целый месяц один раз в год? Разве не такое призвание полениц?

— Надо посмотреть. — Я кивнула. — Собери небольшой отряд, Настасья.

Гордей вернулся почти сразу, едва поленицы ушли вслед за Любавой в сторону деревни. Он расспросил о происшествии и хотел было рвануть вслед за ними, но я его осадила.

— Останься. Они и сами смогут справиться.

— Но…

— Ты не уверен в своей науке? — спросила я. — Они и до тебя не были беспомощными, а после богатырских уроков стали только сильнее. Так дай им показать, на что они способны.

Гордей кивнул, соглашаясь. Но видимо, и его что-то грызло сегодня, потому что слишком часто я ловила его тревожный взгляд, направленный в ту сторону, куда ушёл небольшой отряд.

Слишком рано их возвращения мы не ждали. До деревни идти два часа только в одну сторону, да там пока порешают. Уж ближе к вечеру вернуться.

Но вечер этим днём быстро приходить не желал. Ожидание растягивало часы как-то неприлично длинно.

Хотя и положительный момент в этом определённо был: Гордей больше не вспоминал о визите в навь. И я начала было надеяться, что происшествие само собой решит мою проблему.

Как бы не так.

Уже стали складывать вечерний костёр, когда на нашу поляну почти вывалилась Маняша. Кто-то напрягся, кто-то удивился. Но лишь в первое мгновение — дальше общее настроение полыхнуло единством. Тревогой, волнением, испугом.

Потому что дрожащие костровые блики осветили прибежавшую девушку, и каждый разглядел даже в этом неверном свете и рваную одежду, и царапинами и ссадины с синяками. Тяжело дыша, Маняша прошла ещё пару шагов и рухнула на колени, не в силах больше двинуться. Воздух