после неё: отработка бюджетного образования. Меня бы послали в какую-нибудь глушь на два года, а я не хотела тратить своё время и отпахивать за копейки. В итоге всё равно пришла к этому: после института работала в телекомпании, в которую устроилась ещё на втором курсе, когда проходила рабочую практику. Я не получала удовольствия, но всё равно любила жизнь. Мама, а где это высшее образование теперь, когда прах мой стоит на кладбище в разноцветной урне?

Сначала мама пилила меня по поводу учёбы — кому ты будешь нужна без образования? А потом не упускала момента напомнить о том, что я не замужем — не настроена ли ты умереть старой девой с четырьмя кошками? Не настроена, мам, но у судьбы свои планы. То подтолкнёт меня в объятия к сыночке своей знакомой, то начнёт рассказывать о новом соседе, и даже кольцо на его безымянном пальце её не смущало. Я же лишь улыбалась, кивая на все её монологи, но не спорила. Ещё давление поднимется или сердце кольнёт. Да и принцип был у меня такой: никому никогда не доказывать свою точку зрения и не делиться ей, если не спрашивают. А мама никогда не спрашивала, только наставляла и поучала. Я понимаю, мам, сейчас тебе грустно, что после меня не осталось внуков, но разве я могла предвидеть свою смерть в двадцать три?

В телекомпанию, чтобы улучшить качество условий труда для сотрудников, пригласили психолога, в кабинет к которому практически заставили ходить раз в неделю на тридцать минут, отрывая это время из обеденного. Первую неделю я просто молча смотрела на молодого психолога, отвечая на его вопросы односложно: да, нет, возможно. Во второй раз я уже была более разговорчива, а в третий — прорыдала все тридцать минут, что мне не свойственно. Психологу удалось докопаться до одной детской травмы, расковырять эту болячку и выпустить гной.

Хотя я и без психолога знала, что все проблемы во взрослом возрасте берут своё начало в детстве. Я признавала, что у меня не клеилось с мужчинами, но не хотела разбираться почему. А причина была на поверхности — отношения с отцом. Когда мне было тринадцать, он ушёл из семьи. Мама храбрилась, делала вид, что ничего не произошло, но и у неё с мужчинами не клеилось. Мам, поэтому ты так хотела, чтобы я устроила свою личную жизнь? Моя связь с отцом тоже оборвалась. Он женился во второй раз, кажется, у меня даже есть сводный брат. Отец не очень-то интересовался моей жизнью, а точнее — не интересовался вовсе. Пару лет после развода родителей он звонил за день до или за два после моего дня рождения, поздравлял и присылал деньги на подарок, мама не отдавала их мне, а тратила на еду или одежду. Может, он пересылал их и до моего восемнадцатилетия, но я не держала в руках ни денег, ни подарков. Мама постоянно винила отца в том, что он ей всю жизнь покалечил и ничего хорошего не оставил после ухода. А как же я, мам? После тридцатиминутных встреч с психологом раз в неделю — это придало мне смелости отстаивать свои личные границы и прямо говорить маме о том, что мне не нравится — на очередное мамино «какой же он мудак…», я прервала её на полуслове и попросила больше не высказывать мне свои обиды на него. Это было неожиданно для неё, она расплакалась и сказала, что я неблагодарная, но больше не заговаривала со мной о нём.

Я планировала пройти более глубокую терапию и вылечить все свои травмы, но не успела.

На работе я всегда держалась отстранённо от коллег — ни с кем не делилась личной жизнью, никогда не посещала корпоративы и не ходила в бар каждую пятницу. А потом появилась новенькая. Были слухи, что она здесь оказалась по блату. Меня это не волновало. Она что-то постоянно рассказывала мне, потому что другие обходили её стороной — то ли завидовали, то ли осуждали, я же молча слушала и кивала.

Я сама не заметила, как сблизилась с Василисой. Не сказать, что считала её «лучшей подружкой», а Василиса же видела во мне и подругу, и коллегу, и советника. Со всеми своими проблемами она бежала ко мне, а я не отталкивала её и всегда находила слова, чтобы поддержать.

Я узнала, что сюда Василису действительно устроил мужчина — наш босс был чем-то обязан ему, вытащил её из забегаловки и стрип-клуба. Боюсь предположить, что она представляла собой до встречи со своим спасителем. Сейчас же она походила на истинную леди: всегда свежий маникюр, ровный макияж, аккуратная причёска, выглаженная блуза и идеально сидящий костюм — каждый новый и сидит идеально, словно у неё в заложниках стилист. Я наносила макияж только на съёмки и на них же использовала пиджаки из рабочего гардероба. Рядом с Василисой я смотрелась блекло: в её образе всегда присутствовала яркая деталь, я неизменно выбирала чёрный цвет. Вместе мы смотрелись так, словно одного персонажа на картинке сделали чёрно-белым, а другого оставили в цвете.

Не знаю почему, но именно воспоминания о Василисе занимали очень важную часть в моей памяти. Не скажу, что я была близка с ней до такой степени, чтобы думать о ней после своей смерти. Но факт остаётся фактом: я смотрела эти воспоминания, как сериал, в котором уже ничего не могла изменить.

Ярко всплыло воспоминание о том дне, когда Василиса вошла в кабинет совсем не похожа на себя: круги под глазами и опухшие веки красноречиво говорили о том, как она проревела всю ночь.

— Что стряслось? — я сама поинтересовалась, потому что она была на редкость молчаливой. Обычно её рот открывался, едва она переступала порог нашего кабинета.

И тогда она поведала мне ещё одну историю своей жизни:

— Я уехала от него… Но любить не перестала. Я должна жить в роскоши! Купаться в деньгах и славе, вращаться в солидных кругах. Я для этого рождена! А он… он бедный художник, который не способен мне всё это дать. Но я всё равно люблю его, как никого никогда не любила и не полюблю. Он отыскал меня сейчас. Но я не могу уйти к нему…

— Всё ясно, — поняла я. — Ты нашла себе богатенького папеньку и пользуешься его деньгами и положением, но твоё сердце принадлежит бедному художнику.

— Всё не так! — всхлипнула Василиса. — Он молодой и красивый… Но я его не люблю.

— Понятно. Пользуешься им, — повторила я.

— Чтобы