него и поражался: как легко, как просто он переставлял людей, словно фигуры на шахматной доске. И в то же время как заботливо, как по- отечески он входил в мои нужды.

— Спасибо, падре, — сказал я, добавив в голос искреннюю благодарность.

— Не благодари, — остановил он меня жестом. — Ты идёшь навстречу церкви, Эрнесто. Ты делаешь богоугодное дело, защищая свою землю и свой народ от безбожников и иностранцев. Церковь помнит тех, кто ей помогает.

Он подался вперёд, и его глаза в полумраке кельи блеснули с той особенной силой, которую я замечал в нём и раньше.

— Я верю в тебя, сын мой. Ты должен добиться большего, чем просто выжить. Ты должен стать силой. И когда это случится, не забывай, кто тебе помог, когда ты был тем, кем являешься сейчас.

Вихри самых разных мыслей промчались в моей голове. Я понимал, что меня берут в долг. Что за эту помощь придётся платить, пусть не сейчас, так потом. Что церковь не делает ничего просто так. Но выбора у меня не осталось. Или я принимаю их помощь и становлюсь сильнее, или отказываюсь и гибну от рук америкосов или их наёмников.

— Я понял, падре, — сказал я вслух то, что он хотел услышать.

— Хорошо, сын мой. — Падре Антонио удовлетворённо кивнул. — Радует, что ты всё понимаешь с полуслова. Это редкий дар.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже встал.

— Завтра увидишься с дядей, — сказал он на прощание. — Послушай его советы, он человек опытный. И не спеши. Всему своё время. А через месяц начнётся твоя настоящая жизнь.

— Благодарю вас, падре. За всё.

— Ступай с Богом, Эрнесто. Брат Хуан проводит тебя.

Я поклонился и вышел в коридор, где меня уже ждал всё тот же молчаливый служка. Мы спустились во двор, пересекли его под начинающимся мелким дождём, тем особым тропическим дождём, который идёт, не переставая неделями, пронизывая всё вокруг сыростью и запахом мокрой земли.

В келье для гостей меня ждала узкая койка, кувшин с водой на подоконнике и тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темноту.

Завтра — к дяде. Послезавтра — домой. А потом — война.

* * *

Утро встретило меня бледным солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна монастырской кельи. Дождь наконец прекратился, и в воздухе чувствовалась та особенная свежесть, которая бывает на Юкатане только после ночного ливня, влажная, пряная, напоённая запахами мокрой земли и тропических цветов.

Оделся я быстро, по привычке, выработанной ещё в прошлой жизни, когда каждая минута была на счету. Белая рубашка, лёгкий полотняный сюртук, сапоги с высокими голенищами. Револьвер я повесил на пояс, хотя в стенах монастыря он был ни к чему, но снимать его я уже отвык.

В трапезной меня ждал скромный завтрак: кукурузные лепёшки, всё ещё тёплые, только что из печи, блюдо с нарезанными ломтиками гуайявы и папайи, чашка крепкого чёрного кофе с корицей. Брат Хуан, бессменный молчаливый служка, поставил передо мной еду и бесшумно исчез, словно тень.

Я ел не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. Где- то в глубине монастыря слышалось пение, это монахи творили утреннюю молитву. Голоса их звучали ровно, умиротворённо, и в этом было что- то древнее, незыблемое, уходящее корнями в глубину веков.

Покончив с завтраком, я перекрестился на распятие в углу трапезной и вышел во двор. Коня мне уже подвели, и серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом.

— Соскучился, дружище? — я потрепал его по холке, проверяя подпругу. — Ничего, скоро поедем домой, — после чего вскочил в седло и шагом выехал за тяжёлые ворота монастыря Сан- Франциско.

Путь мой лежал за город, в ту самую такуэрос, то есть в дешёвый постоялый двор на окраине Мериды, где я оставил своих людей. Мерида просыпалась медленно, как ленивый зверь: открывались лавки, женщины в ярких «уипилях» (мексиканское платье) спешили на рынок с корзинами на головах, мальчишки гоняли по лужам деревянные обручи, поднимая тучи брызг.

Я ехал не торопясь, впитывая эту мирную картину и думая о своём. Себастьян Чак и Пончо Мацакль — вот кто меня сейчас заботил. Два человека, которых я взял с собой в Мериду, оставив в гостинице с наказом сидеть тихо и не высовываться. Зная нрав Себастьяна, я сильно сомневался, что они выполнили приказ в точности.

Пончо мог, но Себастьян, насколько я его узнал, тот ещё кадр. Хитрый, как лис, и себе на уме, как виргинский опоссум, вроде бы говорит всё, как надо, и в то же время постоянно что- то выгадывает. Сложный человек и неизвестно почему ко мне прибился. Приключения, видите ли, его прельщают. Верю, гм, почти, но не до конца. Видал я таких любителей, так что надо за ним приглядывать…

Такуэрос «Слепая лошадь» находилась на самой окраине, там, где город уже почти переходил в поля кукурузы. Грязный двор, покосившаяся коновязь, запах навоза и дешёвой еды из распахнутой двери таверны. Я спешился, привязал коня и, перешагнув через дремлющую в тени собаку, поднялся на крыльцо.

Комната, которую занимали мои люди, находилась на втором этаже, узкая каморка с двумя лежаками, продавленным матрасом и столом, залитым текилой. Едва я открыл дверь, как меня накрыло волной тяжёлого, кислого запаха перегара, смешанного с табачным дымом и потом.

Оба спали. Себастьян растянулся на лежаке в одних подштанниках, раскинув руки и раскрыв рот, из которого вырывался такой храп, что, казалось, дрожали стены. Пончо, уткнувшись лицом в стол, прямо в лужицу пролитой текилы, тихонько посапывал.

Я постоял на пороге, наблюдая эту картину, и почувствовал, как внутри закипает раздражение. Оставил людей присматривать за обстановкой, а они… Впрочем, чему удивляться? Таков уж тут народ, работящий, но если отдыхать, то на полную катушку.

Я подошёл к окну и резко распахнул ставни. Яркий солнечный свет ворвался в комнату, ослепительным зайчиком ударил по лицам спящих.

— Подъём! — сказал я негромко, но с той интонацией, которая не оставляет сомнений.

Себастьян вздрогнул, замычал, перевернулся на другой бок. Пончо дёрнулся, поднял голову и уставился на меня мутными, красными глазами, явно не понимая, где находится и кто перед ним стоит.

— Дон Эрнесто? — пробормотал он, икая. — Это вы?

— Я, — подтвердил я, складывая руки на груди. — А вы, я вижу, тут хорошо проводите время.

Себастьян наконец