людей на ответственные посты, поскольку цвет нации был потерян в Гражданской войне. Кинделана не удовлетворил ответ Франко, и с помощью британского посольства копии его выступления были распространены среди монархистов – к немалому раздражению германского посольства[1992].

Вскоре после этого Кинделан вторично высказал свою точку зрения, произнеся 26 января 1942 года в штаб-квартире военного округа в Барселоне речь по случаю третьей годовщины взятия националистами каталонской столицы. Обратив внимание на то, что авторитет режима падает, он посетовал на отсутствие должных конституционных механизмов передачи власти и призвал Франко восстановить монархию, назвав ее единственной возможностью достичь необходимого «умиротворения и сплоченности испанцев». Поглощенный мыслями о сохранении собственной власти, об укреплении идеологии ненависти, разделявшей народ в период Гражданской войны, и прежде всего идеей своей избранности, Франко кипел от гнева[1993]. Однако, проявляя привычную осторожность, снова не отреагировал. Возможно, благодаря этому он предотвратил какие-то согласованные действия своих военных критиков.

Каудильо предпочел выждать. Неуемные имперские амбиции 1940 года сменились решимостью просто остаться у власти. Чтобы добиться этого, следовало искусно лавировать между армией и Фалангой, а также между Союзниками и Осью. За 1941 год Франко научился многому и во внутренней, и во внешней политике. В последующие три с половиной года он откроет для себя еще больше.

Глава 18

Когда волна пошла вспять

Январь – декабрь 1942 года

В начале 1942 года Франко, поддающийся эйфории, обольщавшийся все более радужными надеждами на имперское величие, стал превращаться в хитрого и осторожного политика. Год назад жестокие экономические и военные реалии заставили его умерить пыл, но он снова забыл об осторожности, когда Германия напала на Россию, и общая победа Оси казалась ему не за горами. Теперь трудности Гитлера на востоке и предупреждения Кинделана дома заставили каудильо очнуться. Три года спустя после окончания Гражданской войны былая сплоченность его сторонников дала трещину, и он постепенно свыкся с мыслью, что личное выживание предпочтительнее имперских планов. Мечты об империи пришлось нехотя оставить до лучших времен – если не забыть вообще, – и Франко обратил взгляд внутрь себя, на свои врожденные качества: хитрость, неторопливость и двуличие, сослужившие ему такую хорошую службу на пути продвижения к власти и в процессе сколачивания коалиции. Теперь и во внутренней, и во внешней политике каудильо пришлось проявлять инстинкты и мастерство канатоходца. Иногда ему сопутствовала и удача, частенько посещавшая его в Африке.

В течение 1942 года все это очень пригодится Франко. Политика Соединенных Штатов состояла в том, чтобы, ограничив продажу ему продовольствия и нефти и связав этот вопрос с готовностью Испании сократить поставки военных материалов Германии, заставить Франко плясать под свою дудку. Эта политика стала еще жестче после опрометчивой речи каудильо 17 июля 1941 года. Однако, чтобы не толкнуть каудильо в объятия Гитлера, Черчилль пошел более осторожным путем. Пятого января 1942 года он написал Рузвельту: «Не будете ли Вы добры обдумать вопрос о том, чтобы показать донам несколько морковок, и тем самым отвести неприятности от Гибралтара? Каждый день использования бухты – для нас выигрыш, особенно если вспомнить кое-какие идеи, которые мы обсуждали». Это намек на подготовку к операции «Факел» (Torch)[1994] по высадке в Северной Африке.

Черчилль, конечно, не знал, что положение Серрано Суньера стало крайне ненадежным. Генералы, составлявшие Высший совет вооруженных сил, собрались снова 9 января и ополчились на куньядиссимуса. В Мадриде распространились слухи, что Франко снимет его с поста и пошлет послом в Рим[1995]. Серрано Суньер предпринял контратаку, поместив в «Аррибе» резкую статью против генералов[1996]. Он пережил этот кризис – отчасти потому, что Франко не хотел позволить ни одной из групп своих сторонников манипулировать собой. Если бы генералы вынудили его отставить свояка, каудильо снова оказался бы избранным руководителем – под неусыпном оком людей, приведших его к власти. Однако дни Серрано были сочтены – так же как и генерала Кинделана, его главного обвинителя. Франко ничего никому не прощал, не забывал попыток подорвать его власть или заставить его принять нежелательные ему решения.

Трения внутри режима отразились в речах, произнесенных каудильо в ходе поездки по Каталонии во время празднования третьей годовщины взятия Барселоны националистами. Ему организовали восторженный прием, и вообще вся поездка представляла собой грандиозное торжественное мероприятие, призванное показать, что он – любимый руководитель армии и Фаланги. Задумал и осуществил все это министр и генеральный секретарь Фаланги Арресе, весьма желающий показать Франко, что ему удалось инициировать всплеск народного восхищения своим каудильо. Двадцать шестого января прибывшего в Барселону Франко уже ждал привычный помпезный церемониал с участием военных, Церкви и Фаланги. В небо взлетели три тысячи голубей, потом над головами прошли самолеты, прогремел артиллерийский салют, промаршировали войска, состоялся парад с участием двадцати четырех тысяч фалангистов, а затем каудильо вручили памятную золотую медаль города. В течение нескольких последующих дней подобные празднества устраивались в Сабаделе, Хероне, Таррагоне и в Сарагосе, пока каудильо ехал обратно в столицу. Ожидая его возвращения в Мадрид, сто тысяч фалангистов выстроились вдоль дороги. Толпе раздали пятьдесят тысяч листовок с речами Франко, произнесенными в Каталонии. Потом целый месяц фалангистская пресса на все лады толковала и разъясняла значение этих речей, после чего объявила их гениальными. Франко весьма радовали кипы газетных вырезок, каждый день появлявшихся на его столе, и акции Арресе поднялись еще выше[1997].

Сквозь туманную риторику этих речей проглядывали две идеи, связанные между собой. Первое – доказать Испании и загранице, что Франко, по выражению своего придворного шута Эрнесто Хименеса Кабальеро[1998], «выиграв войну, выиграл теперь и мир»[1999]. Учитывая масштаб продолжавшихся репрессий, когда регулярно совершались политические казни, а количество политзаключенных исчислялось сотнями тысяч, риторические фразы в адрес рабочего класса Барселоны казались пустым звуком. Тем не менее каудильо, простив анархистские проявления насилия в прошлом и назвав их «выражением мужественной силы нашей расы, взрывом недовольства против упадка отечества», говорил о социальной солидарности и фалангистской революции[2000]. Его словесный радикализм был адресован уже не левым, страдавшим в тюрьмах и подполье, а Фаланге, которую – с активной помощью Арресе – Франко старался оторвать от Серрано Суньера. Второе – в его словах звучал и непонятный большинству слушателей призыв к единству. В Сарагосе он намекнул на происходящую внутри режима борьбу за власть: «Вот помощь, которой я от вас жду: отбросим мелкое недовольство, эгоизм, испанскую эгоцентричность и раковую опухоль зависти. Давайте, изгнав их, подумаем о том, что