ладонь чуть дрожала. – Готовь спирт, кипяток, бинты, всё, что найдёшь, хоть керосин достань.

– Спирт кончился, – Лидия опустила взгляд, плечи у неё сузились, будто под давлением.

– Как кончился? – он резко обернулся, в голосе раздражение спрессовалось в острую ноту.

– Санитар вчера прятал бутылку… но, кажется, обменял. На хлеб, – Лидия запнулась.

– Обменял? – Артём сжал кулак, костяшки побелели. – Где он?

– Да вот же я, – санитар поднял руки, пятясь к двери. Лицо бледное, воротник снова мокрый. – Я ж не для себя… Мне сказали – больнице всё равно не хватит, хоть так хоть так.

– Сказали? Кто сказал?

– Ну… все говорят. И Лёшка, и тот новый, и вообще… – санитар отступал ещё дальше, голос терялся.

– Все говорят… – Артём передразнил, но в его голосе было что-то тяжёлое, как мокрый снег. – Вот так всё и умирает, «все говорят». Сначала говорят, потом исчезают.

Он развернулся, резко, подошёл к вешалке, снял с неё свой халат – халат был тяжёлый, карманы оттопырены. В одном что-то сухо хрустнуло. Маленький, грязный, сложенный вчетверо листок бумаги. Артём развернул его, огляделся.

На листке, дрожащими буквами: «Прекрати панику».

– Что это? – Лидия вскинула голову, уловив его паузу, взгляд скользнул по листку.

– Ничего, – Артём быстро сжал бумагу в ладони, будто хотел спрятать не только записку, но и сам вопрос.

– Это записка? – она шагнула ближе, внимательно, с той осторожностью, как врачи обходят острые темы.

– Да, – коротко, не глядя.

– От кого? – Лидия всматривалась, будто по складкам на бумаге можно вычислить автора.

– Не знаю, – сухо бросил Артём. Плечи у него чуть вздрогнули.

– Что там?

– Пишут, чтобы я не панику наводил, – голос глухой, чуть сдавленный, слова проглатывались на вдохе.

– Кто сказал?

– Никто не подписался, – он показал уголок бумажки, где действительно ничего не было, только след грязного пальца.

Санитар усмехнулся, криво, с еле заметной жалостью – будто увидел что-то, о чём сам бы никогда не стал говорить вслух.

– Ну, правильно, – санитар кивнул, будто сам себе. – Народ пугаешь. Всё твердят: изолировать, кипятить, сжигать. А потом это расходится, каждый по-своему пересказывает — слухи, паника. Люди потом и на улицу выходить боятся.

– Слухи? Это не слухи, это медицина! – Артём поднял голову, голос стал резче, чем хотелось.

– А людям страшно, – санитар шмыгнул носом, отвернулся к окну. – Они думают, ты нарочно пугаешь, чтобы держать их в страхе. Им легче верить в случайность, чем в болезнь.

– Пусть думают, что хотят, – отрезал Артём. – Лучше бояться, чем дохнуть по-тихому, как крысы в подвале.

Он шагнул к двери в инфекционное — тяжёлая, обитая клеёнкой. За ней тянуло горячим, влажным — как будто воздух там испорчен не только болезнью, но и самим временем. Сквозь щель доносились стоны, редкие слова на грани сознания — кто-то в бреду звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто тихо рыдал в подушку.

– Лидия, – Артём обернулся, не повышая голоса. – Закрой вход. Никого не пускать без повязки, даже санитаров. Запиши у двери, кто входит и выходит.

– А если придут из управления? – Лидия смотрела настороженно, глаза большие, уставшие.

– Скажешь — приказ врача, – твёрдо, ни капли сомнения.

– Тебя потом за это спросят, – Лидия не отпускала взгляд, будто пыталась предупредить.

– Пусть спрашивают.

Санитар усмехнулся, сдвинул кепку на затылок — в этой усмешке было и бессилие, и что-то похожее на уважение, спрятанное слишком глубоко, чтобы выдать вслух.

– Скажешь тоже… – санитар скривился, будто от зубной боли. – Думаешь, тебя прикроют? Они первые и донесут, уж поверь. Тут только шаг в сторону — и всё, бумажка пойдёт наверх.

– Пусть, – Артём не обернулся, говорил глухо, сквозь стиснутые зубы.

– Зачем тебе это, а? – санитар сделал полшага вперёд, запыхался, в голосе зазвенела обида. – Тебе больше всех надо?

– Потому что если не остановим сейчас, завтра весь город ляжет. Не сразу, но ляжет, – в голосе Артёма не было угрозы, только глухая уверенность, как в усталых врачах с передовой.

– Большие слова, – усмехнулся санитар, губы тонкие, взгляд скользкий.

– Это не слова. Это статистика, – Артём отрезал коротко, как скальпелем по ткани.

Он прошёл вдоль коек, шаги вязли в старом линолеуме. Воздух внутри был плотный, здесь запах уже не перебивала ни хлорка, ни сигаретный дым — только кислое, больничное тепло, пропитанное чужими слабыми дыханиями.

Рука с соседней койки тянулась к нему — пятнистая, сухая, в сыпи.

– Воды… доктор… – губы больного шевелились еле заметно, голос рвался на фальцет.

– Сейчас, – Артём кивнул, не обнадёживая, не утешая. – Потерпи ещё чуть-чуть.

Он склонился, рассмотрел сыпь: мелкая, будто от порошка, пятна сбились в бледно-розовый узор. Живот раздут, глаза мутные, взгляд никуда. Всё ясно, тут уже не ошибёшься.

– Лидия! – голос Артёма сорвался в звон, отдающийся в потолочных балках. – Кипяток! Срочно. И хлорку принеси. Всё, что осталось.

– Хлорку? – Лидия растерянно оглянулась, будто услышала не то слово.

– Да, и тряпки. Всё, что есть.

– Ты… ты хочешь… – она осеклась на полуслове, глаза распахнулись.

– Да. Всё обработать. Кровати, стены, руки, дверные ручки, полы, – слова сыпались быстро, будто сам он уже не мог остановиться.

– Но это же… – в голосе у неё было что-то упрямое, непослушное.

– Делай! – коротко, как выстрел. Артём даже не смотрел, просто знал, что иначе всё кончится быстро.

Лидия кивнула, почти вслепую, халат сдвинулся набок. Она побежала, почти спотыкаясь, белая полоса халата мелькнула в дверях, и тут же затерялась в общем шуме.

Санитар покачал головой, не сдержав кривой усмешки.

– Я ж говорил… Перегорит он. Сначала всех спасает, потом сам под раздачу лезет. Это всегда так, – бормотал он себе под нос, но громко, чтобы Артём услышал.

Артём повернулся, взгляд холодный, жесткий, как металл на морозе.

– Если жить хочешь — делай, что говорю. Если нет — иди к чёрту, – голос хлёсткий, но в нем не было ни грамма бравады.

– Да мне-то что, – санитар пожал плечами, едва заметно. – Только потом не жалуйся, когда за тобой придут. Тут быстро доносят.

Артём сунул скомканную