вздох или движение во сне выдавали пережитый тревожный день. В углу печь уже почти догорела, угли светились тускло, тени от них были длинные, вялые, как осенний туман.

«Если они узнают про меня, про бумаги… всё закончится. Но я не могу иначе», — мелькнуло в голове. Мысль обожгла изнутри, словно уголь на ладони, но в то же время придавала решимости, той особой силы, что появляется у человека, когда выбора больше не осталось.

Он снова достал из кармана записку Гены, расправил её, внимательно перечитал строчки, будто искал между буквами ответ на свой страх: «Адрес тот же. Неделя. Без глупостей».

— Без глупостей, — повторил Артём, одними губами, и чуть усмехнулся. — А я уже во всё вляпался, Гена. Выбора нет.

Снаружи ветер налетел с силой, хлопнула где-то на кухне рассохшаяся дверь, в коридоре послышались чьи-то шаги, и тут же привычное ворчание Степана:

— Опять этот врач что-то шепчет.

Артём устало закрыл глаза, опустил голову на согнутые руки. В комнате запахло сгоревшей золой, старой тканью, чуть железом — предутренний холод въедался под кожу.

— Пусть шепчу, — выдохнул он в пол, слова были едва слышны, — Лучше шептать, чем молчать в подвале…

Он сел ближе к печи, грея руки у остывающих углей, всматриваясь в медленно гаснущий свет. Было ощущение, будто время зависло: впереди — только ночь, только этот хрупкий покой, только надежда дождаться утра, когда хотя бы на минуту можно будет дышать без страха, не ожидая за каждым шорохом чьей-то новой беды.

Часть 11. Тифозный карантин. Глава 37: Начало эпидемии

Приёмный покой жужжал, как трансформаторная будка, в которой короткое замыкание — фон стоящий, липкий, и будто никто не помнит, когда последний раз здесь открывали окно. Запах стоял вязкий, химозный — смесь дешёвой хлорки, старого металла, простуженных тел и чего-то ещё, трудноуловимого, что бывает только в больничных коридорах ночью. Воздух был плотный, как ватник, который сняли и забыли где-то под скамейкой. По потолку, чуть дрожа, катались блики от усталых ламп — одна мигала особенно настойчиво, бросая в угол лоскуты холодного света, а за стеной сипло, с каким-то безысходным надрывом, кашлял кто-то, кого давно надо было перевести наверх. От этого кашля хотелось выйти наружу — хоть вон на улицу, где ветер забирается под халат, щиплет щёки и пахнет зимней пылью.

Артём шёл между лавками, коротко касаясь локтем чьих-то плеч, мимо женской фигуры, сутулой, с ребёнком на руках — ребёнок смотрел в одну точку, будто в стеклянный водоворот в потолке. Старик, лежавший поперёк соседней скамьи, растёкся, как мокрое полотенце, и уже не ждал своей очереди, просто дышал редко и шумно. Возле ног валялась серая шапка — казалось, никто не замечал, что она чужая.

– Лидия! – голос Артёма звучал глухо, будто через бинтовой слой. – Где карточки по новым поступившим?

Из-за стойки раздалось что-то хрустящее, как если бы кто-то переворачивал гору старых журналов.

– На столе, под кипой, – Лидия даже не подняла голову, только рыжий локон качнулся на лбу. – Половины фамилий нет, всё из бараков, сами понимаете.

Артём вздохнул так, что стекло в двери чуть задрожало.

– Хоть температуру записали?

– У троих только сорок, остальные – пока никак. Санитар сбежал с ведром и не вернулся, кажется, испарился, – Лидия щёлкнула ручкой, коротко.

«Сколько же их тут ещё поместится…», – мелькнуло у Артёма, но он не сказал этого.

– Господи… Сколько их уже?

Лидия бросила взгляд через плечо, отрывисто.

– Двадцать семь с утра. И ещё пятеро в коридоре — они там, на лавке, ждут, пока их позовут.

В этот момент дверь хлопнула — санитар ввалился внутрь, запыхавшийся, воротник мокрый, волосы прилипли к виску, будто он только что нырнул в прорубь.

– Внизу ещё двое. Оба сыпью, один в горячке, глаза стеклянные, всё лицо будто усыпано маком, – санитар говорил заплетающимся языком, держась за косяк, будто боялся упасть.

В приёмной будто стало холоднее, несмотря на спертый воздух. За дверью кто-то вскрикнул — коротко, по-детски.

– Где в бреду? Внизу где? – голос Артёма сорвался, перескочил на октаву выше.

– Внизу, у лестницы, возле батареи. Там уже не пройти. Скамейку под них принесли, но места нет. Они лежат, и под ними лужа, – санитар отводил взгляд, как провинившийся школьник.

– Тащи в инфекционное! Быстро, – Артём разрезал воздух коротким жестом.

– Там всё занято, койки в два слоя, – санитар жал плечами, воротник облезлый, от него пахло железом и потом.

– На пол клади, хоть между кроватями. Только изолируй, чёрт тебя дери! Не трогай руками, тряпку подстели, понял? – в голосе дрожало раздражение и что-то ещё, похожее на страх.

Лидия приблизилась, тихо, будто тень. Пальцы её сжимали край халата, ногти оставляли белые следы.

– Говорят, чума, – её голос был тихим, но в приёмной стало вдруг ещё тише, даже лампы замерли на секунду.

– Какая чума? – Артём круто обернулся, плечи жёсткие, лицо резкое.

– Так шепчут. В бараках уже трое умерли, одинаково: сначала жар, потом эта сыпь и горячка. У всех.

Он смотрел на неё, не мигая, как на уравнение без решения.

– Это тиф. Брюшной. – коротко бросил, будто ставил точку.

– Ты уверен? – Лидия искала в его лице хоть что-то, что можно ухватить, за что зацепиться взглядом.

– Уверен.

– А если нет? – едва слышно, губы почти не двигались.

– Тогда уже поздно. Все заразились, – он говорил почти шёпотом, по привычке не глядя в глаза.

Лидия стала бледнее мрамора, только глаза её были слишком тёмные для этого освещения.

– Не говори так, ради Бога, – Лидия почти прошептала, будто надеялась стереть эти слова из воздуха, сделать вид, что ничего не услышала.

– Я говорю, как есть, – Артём не сбавил ни тона, ни темпа, только подбородок стал резче, скулы обозначились.

Он взял у неё список, взглянул мельком, пробежал по строчкам глазами. Бумага была серая, в пятнах, цифры плясали неровными рядками. Фамилии шли одни и те же, будто кто-то наспех записывал по памяти.

– У кого самые тяжёлые? – голос чуть глухой, в нём тяжесть ваты и вечера.

– В третьей палате, – Лидия быстро моргнула. – Там двое. Не приходят в себя, всё время бредят.

– Ладно, – Артём провёл рукой по лицу,