даже снег здесь казался не белым, а грязным, впитавшим в себя выдохи города.

Артём шагал след в след за Геной, стараясь не проваливаться в сугробы, как ребёнок, который учится ходить по незнакомой земле. Каждый шаг отзывался скрипом, глухим и вязким, словно снег уже давно устал слушать разговоры тех, кто здесь проходил.

— Ты уверен, что сюда? — спросил Артём, сбивчиво, почти шёпотом, чтобы не спугнуть то немногое тепло, что ещё оставалось в груди.

— Уверен, — бросил Гена через плечо, не останавливаясь, голос у него сел, будто после долгого крика. — Тут коротко. Через двор выйдем к мастерской.

Переулок сузился, стены сдвинулись ближе, запах сырости стал ощутимей. Артём бросил взгляд назад — сугробы уже замели их следы, город съедал всё, что к нему не относилось.

— А если патруль? — тихо спросил он, шаг ускорился сам собой.

— Если патруль — молчи и иди, — коротко отрезал Гена.

— А если спросит?

— Скажу, что пьяного врача домой веду, — в голосе Гены прозвучал знакомый смешок, безрадостный.

— Очень смешно.

— А я и не шучу, — отозвался Гена, уголки губ дёрнулись. — Тут всем плевать, кто ты. Главное — чтоб не шумел.

Они свернули за угол, где фонарь мигнул и захрипел, бросив короткий блик на снег — тонкая дорожка следов тянулась к дальней стене, будто указывая, где ещё живёт кто-то свой.

— Стой, — выдохнул Артём, взмахнув рукой. — Смотри.

В снегу, который только-только лег, виднелись крупные отпечатки сапог — глубокие, как будто человек шёл быстро и не оглядывался. Следы шли ровно в том же направлении, куда двигались они с Геной, — уверенно, без зигзагов.

Гена присел, почти не дыша, провёл пальцами по ребристой выемке.

— Не наши, — шепнул он, не поднимая головы. — Свежие. Минут пять, не больше.

Артём поёжился, вслушиваясь в темноту, в воздухе вдруг проступил запах сырости и чего-то тревожного.

— Кто?

— Не знаю, — тихо бросил Гена, — но идут точно туда же.

— Может, кто-то с рынка? — попытался оправдать Артём, чувствуя, как во рту становится сухо.

— В такую-то ночь? Не смеши, — отрезал Гена. Тень на его лице дрогнула.

Слева, в просвете между домами, что-то скользнуло — вытянутое, неуверенное, словно человек, который ещё не решил: идти дальше или раствориться в снегу. Свет фонаря рассёк этот силуэт пополам, вытянул по земле, как прорезь. Секунда — и тень исчезла, будто её и не было вовсе, только снег вздрогнул под порывом ветра.

— Видел? — Артём выдохнул, слова слиплись с паром, что вырвался изо рта и тут же осел на воротнике.

— Видел, — коротко бросил Гена, даже не сбавляя хода.

— Это он?

— Кто — он? — Гена дернулся, будто не хотел произносить ни одно имя в этом переулке.

— Казанков, — выдохнул Артём, горло сдавило холодом.

— Не знаю. Может, похож, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Но если он, то не стой столбом, понял?

Они пошли быстрее, почти бегом, стараясь не смотреть назад. Снег стал ещё плотнее, будто засыпал им лицо нарочно, слепил глаза, щипал кожу, прилипал к губам и ресницам. Воздух был мокрый, пропитанный гарью и страхом — тот самый воздух, в котором все слова вылетают шёпотом, а мысли кажутся чужими.

Где-то в глубине переулка, там, где застыли сугробы, вдруг заскрежетала машина. Звук сначала подкрался слабо, потом набрал силу, рванулся вперёд, и снова стих — как будто и не было ни мотора, ни людей, только снег и город, который привык скрывать тех, кто идёт по чужим следам.

— Тише, — бросил Гена, сжал Артёма за плечо, потянул ближе к ободранной стене.

Они слились с кирпичом, притихли, как мыши в подвале. По переулку прокатились голоса — короткие, сиплые, усталые, будто эти люди уже целую жизнь ищут кого-то в снегу.

— Проверяли уже… никого нет.

— Ладно, дальше. На мосту один задержанный.

Шаги удалились, растворились где-то за углом, только эхо прыгнуло по стенам, взбудоражило воздух, как рябь по воде.

Гена выдохнул, плечи опали.

— Всё. Пошли.

Артём прижал руку к груди — сердце колотилось, будто запертая птица.

— Господи… — выдохнул он. — У меня сердце выскочит.

— Привыкнешь, — ответил Гена спокойно, не оборачиваясь.

— К чему?

— К страху. Без него тут никак, — сказал Гена и улыбнулся, будто в этой фразе было что-то привычное, домашнее.

— А ты не боишься? — Артём ловил взглядом его профиль, пытался вычитать хоть что-то человеческое в этих чертах.

— Бояться поздно, — бросил Гена, вдруг остановившись, посмотрел на него впритык. — Когда ты спас человека, тебе уже нечего терять.

— А я спас не для этого, — почти шепотом сказал Артём, и в голосе дрогнула усталость.

— А теперь спасай себя. И их.

Они свернули в боковой, ещё более узкий проход, где снег лежал толще, а воздух стоял глухо, будто сам задыхался от тесноты. Там жался к земле старый деревянный забор, а за ним виднелся сарай — искривлённая, перекошенная тень, вся в сугробах, словно его собирались хранить здесь навечно.

— Здесь живёт мастер, — сказал Гена, остановился, кивнул на сарай, словно указывал на вход в другой мир. — Стучать не надо. Просто скажешь, что от меня.

— А ты не пойдёшь? — Артём поднял глаза, голос его вдруг стал тоньше, чем хотелось бы.

— Нет. Меньше лиц — меньше проблем, — бросил Гена, не глядя в сторону двери.

— Подожди, — Артём вцепился в его рукав, пальцы скользнули по грубой, промокшей ткани. — А если это ловушка?

— Тогда узнаешь, — спокойно ответил тот, даже не моргнув.

— Гена…

— Док, — перебил он, голос стал жёстче, без тени привычной иронии. — Если хочешь, чтоб пацаны дожили до весны, — иди. Если нет — возвращайся.

Артём замолчал. Под ногами снег трещал, ломался на кусочки, будто ему тоже не нравилась эта ночь.

— Ладно, — выдохнул он, не отводя взгляда от двери. — Пойду.

— Вот и правильно, — Гена вынул из кармана помятую сигарету, прикрыл ладонью огонёк, чтобы тот не выдал их присутствие даже ветру. — Только учти: если увидишь кого в шинели — не оборачивайся. Просто шагай.

— Почему? — спросил Артём, чувствуя, как мороз забирается под воротник.

— Потому