громкий звук с вечеринки внизу вырывает меня из дремы. Голова Лавинии покоится у меня под подбородком, ее волосы источают сладкий аромат, и каждый раз, когда я снова прихожу в сознание, я в шоке — до одури — от того, что она все еще здесь. Я крепко прижимаю ее к себе, то и дело зарываясь носом в ее волосы, вдыхая запах меда и секса, а Лавиния...

Лавиния изучает меня.

Ее пальцы находят рельеф мышц, задерживаясь на них, и уже не в первый раз за эту ночь меня накрывает пьянящее осознание того, что она тащится от моего тела. Обычно я не отличаюсь скромностью, поэтому мне хочется податься навстречу ее прикосновениям — показать ей все то, что делает мое тело мощным и сильным. Это точно так же, как в тот день, когда она сказала, что предпочитает меня без бороды: маленький уголек удовлетворения вспыхивает, оживая.

Когда она дотрагивается до моего кольца, я начинаю теребить его — это стало невыносимой привычкой. Оно тяжелое, неудобное и страшное как смертный грех, но оно мое. Когда я тянусь за ее спину, чтобы стянуть его, я переворачиваю его на ладони снова и снова, чувствуя потертую гладкость головы Брюиновского медведя.

Ее пальцы обводят каждую татуировку, до которой она может дотянуться, как будто видит их впервые. Ее спина мягкая и теплая, и время от времени я позволяю кончикам пальцев блуждать по ее позвоночнику, обводя позвонки, пока она дышит мне в кожу, переходя к другому участку чернил на моей груди, шее, руке. Иногда она делает вдох, приоткрывая рот, как будто хочет спросить о карманных часах на моей руке, или об ангеле, плачущем кровью, или о глазах на тыльной стороне ладони, или о четках на запястье.

Когда она наконец находит ту, о которой хочет спросить, и ее голос прорезает тишину, мой член оживает внутри нее — утолщаясь, удлиняясь, намертво скрепляя нас вместе.

Если она и замечает, то ничего не говорит.

— А это что такое? — спрашивает она, потянув меня за руку. Ее пальцы вдавливаются в кожу над моим запястьем, зататуированную сплошным черным цветом, и я кручу кольцо большим пальцем, наблюдая за движением сухожилий.

— Извинение, — рокочу я, настолько растворившись в ощущении того, как она обращается со мной, прикасается ко мне, что с таким же успехом мог бы быть в стельку пьян. Она замирает, когда я беру ее за запястье, плавно надевая кольцо на ее маленький большой палец. Сначала я боюсь, что она скажет «нет», снимет его и бросит мне в лицо. Вместо этого она хмурится, разглядывая его, теребя на пальце почти так же, как это делаю я. Я раздвигаю пальцы, чтобы ее собственные поместились между ними. — Раньше это был череп ЛДЗ. Помнишь?

Уголки ее губ опускаются, пока она осматривает его, пытаясь найти скрытый под краской рисунок.

— Хм, возможно.

Я не удивлен, что она не помнит. Опустив подбородок, чтобы поцеловать ее в волосы, я объясняю:

— Когда я вернулся на запад, Реми был очень расстроен некоторыми моими татуировками. Иногда мне приходилось делать рисунки, которые были более... в стиле Южной стороны.

Ее пальцы блуждают по заглавной «Ю» и строчной «с» над моей ключицей. Реми понял, почему я не мог отказаться от этой. Хорошо это или плохо, полезно или нет, но Южная сторона — это большая часть того, кем я стал. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с этим, а он справился с этим почти сразу.

— И вот, — продолжаю я, делая осторожное, пробное движение бедрами, — я позволил ему забить череп. Он сплошной черный, потому что...

— Черный означает «прости», — шепчет она, ресницы веером опускаются на щеки, когда она закрывает глаза.

Кажется, она не особо сопротивляется, поэтому я удерживаю ее на месте, покачивая бедрами для толчка.

— Да. Это был мой способ извиниться. На языке Реми.

Я никогда раньше ни с кем так не трахался: возбуждаясь до предела, когда уже нахожусь внутри, и это безумно эротично — чувствовать, как ее влага бросается мне навстречу. В то же время это неспешно и лениво, мои ладони движутся по ее спине, пока я вхожу в нее так же непринужденно, как поглаживаю ее кожу.

— Сегодня вечером я рассказала ему про русскую рулетку, — говорит она, наклоняя таз, чтобы обеспечить мне лучший угол. Это сводит меня с ума так сильно, что я почти пропускаю мимо ушей ее слова, слишком одержимый трением от проникновения в нее, чтобы обращать внимание.

Когда до меня наконец доходит, я продолжаю двигаться.

— О. Понятно. — Прямо сейчас она могла бы сказать мне, что подожгла башню, и я бы, наверное, глупо закивал в ответ. Я все же спрашиваю: — Почему? — но это произносится на выдохе между мягкими толчками, мои руки находят округлости ее задницы. — Я думал, мы договорились, что он...

Она издает крошечный мяукающий звук, подаваясь мне навстречу, и всякая связность мыслей летит в пизду.

Пока она не объясняет:

— Он обвинил меня в том, что я продала свое тело Баронам за череп Летиции.

То, что мои бедра едва запинаются — это свидетельство силы момента, хотя я приподнимаю ее, чтобы посмотреть ей в глаза. Жестко я требую:

— А ну-ка повтори, блять?

Она качает головой и упирается руками мне в грудь, синие волосы касаются ее грудей.

— Очевидно, что это чушь, но ему нужно было оправдание для... — ее дыхание перехватывает, она покачивает бедрами, взгляд стекленеет. — Блядь, — выдыхает она, насаживаясь на мой толчок.

— Для чего? — спрашиваю я, дотягиваясь, чтобы провести кончиками пальцев вниз по ее груди, цепляя затвердевший сосок по пути вниз. Ее клитор уже набух, когда я просовываю руку между нами, потирая его большим пальцем. — Что он сделал?

У Реми есть свои привычки.

Я видел, как он прыгал здесь, словно обнюхавшийся кокса гоблин, всю прошлую неделю, но даже несмотря на то, что я делал все возможное, чтобы заставить его принимать лекарства, ходить на занятия, уберечь его от неприятностей, я знал, что срыв неизбежен.

У Лавинии отвисает челюсть, глаза резко закрываются, когда я растираю ее клитор, толкаясь в ее влажный жар. Не думаю, что кто-то из нас ожидает этого, когда я кончаю первым; бедра напрягаются, когда я делаю рывок тазом, изливаясь внутри нее во второй раз за эту ночь.

Она реагирует, с силой подаваясь назад и сжимаясь вокруг меня в своей собственной разрядке. Это менее интенсивно, чем в предыдущий раз, она бессильно падает обратно на мою вздымающуюся грудь.

Как будто