Когда я трахаю ее, и она на самом деле этого хочет, она закидывает руку мне на шею и притягивает к себе для долгого, непристойного, обжигающего поцелуя. Я теряюсь в нем, почти забывая обо всем на свете, отводя бедра назад и вонзаясь вперед, глубоко и жестко. Звук, который она издает, грубый и первобытный, ее зубы впиваются в мою губу, но я вижу, что ей это нравится.

Она поднимает колени, обхватывая ногами мои бедра.

Ощущение того, что я зажат между ее бедрами, запускает прилив жидко-горячего блаженства вниз по моему позвоночнику, а ее пятки упираются мне в ягодицы, подстегивая меня. Когда я отрываюсь от ее поцелуя, она смотрит вниз, между нашими телами, ее лицо одновременно расслаблено и напряжено, пока она наблюдает, как я трахаю ее.

— Видишь это, Ласточка? — Я крепче сжимаю пальцы в ее волосах, заставляя ее снова посмотреть мне в глаза. — Мы подходим друг другу.

Она кивает, но ее глаза темные и потерянные, ногти впиваются в мою кожу. И тогда я говорю ей это на всех языках: наклоняюсь, чтобы пососать ее грудь, рукой обхватываю ее бедро. Я прижимаю ее к себе, пока мои бедра размеренно двигаются, член трется и толкается, пока я ищу это место, меняя угол, до тех пор, пока...

— Ник, — выдыхает она, и ее руки скользят вниз, чтобы впиться ногтями мне в задницу.

— Вот так. — Я хриплю слова ей в губы, глядя в ее глаза, когда они расширяются, а затем жмурятся. — Никто не знает тебя так, как я, — шепчу я голосом, настолько сорванным, что едва узнаю его. — Никто не сможет сделать тебе так хорошо, как я. — Мои бедра раскачиваются, член давит прямо на ее точку G. — Никто не сможет любить тебя так, как я. Ты же знаешь это, правда? — Она кивает, ее тело напрягается, издавая серию тихих, прерывистых стонов, и я киваю в ответ, продолжая двигать бедрами. — Кончи для меня, детка. Покажи мне.

Ее лицо искажается, щеки приобретают такой прекрасный, яростный оттенок красного, когда она впивается пальцами в твердые мышцы моей задницы, задавая темп, заставляя меня двигаться быстрее, глубже. Я целую ее по мере того, как возбуждение нарастает — ее рот, ее подбородок, ее горячие щеки, маленький участок кожи за ухом, след, который я оставил ранее.

Прямо в тот момент, когда ее накрывает спазм, она распахивает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Ник...

Я чувствую, как она кончает вокруг меня, киска сжимается, пока она содрогается. Длинная линия ее шеи натягивается, когда она вскрикивает, выгибаясь спиной мне навстречу. Я продолжаю бить в эту точку, упрямо, безжалостно протягивая член по ней. Хорошо, что я готов поклоняться ей, потому что смотреть, как она распадается на куски на моем члене, — это, блядь, религиозный опыт.

Лишь после того, как напряжение в ее бедрах спадает, а мышцы расслабляются, я начинаю думать о своем члене как о чем-то ином, нежели о ее собственности; об инструменте для извлечения этих звонких тихих вскриков, об оружии, вызывающем это мучительное искажение ее лица.

Когда я наконец могу это сделать, я приподнимаюсь, чтобы совершить полный толчок, глядя, как ее киска заглатывает меня до самого основания, обхватывая меня, когда я отвожу бедра назад, чтобы повторить это снова.

Но именно вид ее подо мной заставляет мои яйца ныть.

Она обессилена, смотрит на меня снизу вверх с остекленевшим, блаженным выражением. Когда она отпускает мою задницу, то лишь для того, чтобы провести рукой вверх по моей груди, закинув ее мне на шею.

— Скажи мне, — требую я, настолько чертовски желая заполнить ее, что даже не думаю растягивать удовольствие.

Я вижу, как у нее в голове прокручивается мысль, вопрос о том, что я хочу услышать. Я не хочу говорить ей об этом. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза, совершенно выебанная и готовая для меня, и произнесла слова, которые я ждал два года.

И она это делает.

— Я твоя.

Кончая, я утыкаюсь лицом ей в шею, с силой вбиваясь в лоно ее бедер, как будто могу прокопать путь еще глубже внутрь нее. Я издаю какую-то безумную комбинацию хрипа и рыка, когда разрядка прошибает меня насквозь, мой член пульсирует в ее жаре. Кажется, это длится вечно, ее пальцы перебирают мои волосы, пока мой член дергается, наполняя ее.

Она мычит, укачивая мой затылок, и это так чертовски мило и идеально, что на секунду я убеждаю себя: это не может быть правдой. Вот почему я остаюсь в ней так долго, позволяя ей выдоить каждую последнюю каплю. Вот почему, когда я наконец перекатываюсь на спину, я обхватываю ее руками за талию и тяну за собой, не позволяя члену выскользнуть. Я удерживаю ее там, на своей груди, член мягчеет в ее тепле, но я не желаю отпускать ее.

Когда она пытается приподняться, я крепче сжимаю объятия, укладывая ее обратно.

— Останься, — требую я срывающимся и жестким голосом. — В ответ она напрягается в моей хватке, сопротивляясь ей, и я вспоминаю, в кого я здесь влюбился. В бойца. Я ослабляю хватку, прикасаясь губами к ее лбу. — Пожалуйста?

На мгновение я уверен, что она проявит свою обычную непокорность, и это бы разозлило меня до чертиков, но я бы понял. Я бы отпустил ее. Вместо этого она обмякает, со вздохом утыкаясь в ямочку у меня на шее и замирая.

— Липко, — бормочет она, шевеля бедрами.

Мой член слабо дергается, потому что она права. Я чувствую свою сперму внутри нее, но осознание того, что она так полна мной, лишь усиливает тепло в груди. Поэтому я упрямо — чертовски цепко — двигаюсь вместе с ней, чтобы убедиться, что он не выскользнет наружу.

Пока она со мной прямо здесь, прямо сейчас — это реальность.

Она моя.

Я ее.

И больше ничего не имеет значения.

В башне темно, если не считать полоски света, падающей от циферблата часов. Наши обнаженные тела лишь наполовину укрыты тонким забавным пледом, и так близко к стеклу исходит холод, щекочущий каждый открытый участок кожи. Но она горячая, прижавшись ко мне, все еще оседлав мои бедра — мой член все еще внутри нее — и ее вес на моей груди — единственное одеяло, которое мне нужно. И все же я укрываю ее, мои руки гладят ее спину под пледом, пока она зарывается в мою грудь, чтобы украсть мое тепло.

Мы то засыпали, то просыпались какое-то время, но каждый