— Что?

Кивнув, я продолжаю:

— Ник, конечно же, не позволил мне. Он занял мое место и нажал на курок, приставив ствол к себе, прежде чем я нашла в себе силы остановить его. — Я тяжело взмахиваю рукой в сторону Реми, который стоит как вкопанный, опустив взгляд на мою грудь. — Когда я пришла к вам с Саем — когда я доверилась вам, чтобы вы увидели меня на самом ебаном дне, — я не рассказала вам, потому что мне было стыдно, что я позволила зайти всему так далеко. Стыдно, что я чуть не убила твоего лучшего друга ради своего драгоценного желания расставить все точки над «i». Но в основном, — добавляю я, издавая пустой, горький смешок, — мы с Ником ничего тебе не рассказали, потому что ты достаточно ебанутый на всю голову, чтобы вернуться и сыграть в его психологические игры, — потому что мы не хотели видеть, как ты умираешь, — потому что мы... — Мой голос срывается, и я подавляю набегающие слезы. — Потому что мы любим тебя. — Пожав плечами, я отворачиваюсь от зрелища его бледнеющего лица. — Полагаю, идиотка здесь я.

Вечеринка в честь победы внизу — полная противоположность циферблату, на который я пялюсь.

Она идет своим ходом без какого-либо обслуживания или присмотра, люди уже прибыли, чтобы затарить бар выпивкой. Я слышу, как все они внизу празднуют, и мне это кажется странным. Герцоги не очень хорошие лидеры, и видит бог, я никчемная Герцогиня для них. Какое-то долгое мгновение, находясь здесь, в темноте главной жилой зоны башни, я задаюсь вопросом, зачем мы вообще здесь. Чтобы сражаться? Чтобы исправлять? Чтобы посеять достаточно хаоса, дабы цикл начался заново?

Я поднимаюсь по винтовой лестнице на свой чердак. Он больше не выглядит так, как раньше — пустым, плоским и холодным. Там лежит двуспальный матрас, придвинутый к циферблату часов, застеленный одеялами и подушками, большинство из которых принесла Верити. Стори прислала гирлянды и пушистый коврик, на котором Арчи любит дремать в лучах утреннего солнца. Ник притащил книжный шкаф из гостиной внизу, заявив, что большинство книг на нем теперь все равно мои.

Теперь это скорее уголок для чтения, а не то жалкое маленькое гнездышко, которым он был изначально, но я не уверена, почему меня поначалу так тянуло сюда. Чтобы смотреть сквозь мутное стекло циферблата, обозревая Западный край и все, что за его пределами? Чтобы повернуться и вглядеться в облик этой внутренней башни — того, что было мне ближе всего к дому из всего, что у меня когда-либо было? Чтобы сунуть руку под матрас и вытащить дневник Сая? Я устраиваюсь на подушках, пролистывая страницы, останавливаясь на более свежих записях — желая увидеть себя сквозь его призму.

Заметка в дневнике: Договорились вместе работать над нашими общими слабостями. Ее — недостаток физических способностей. Моя — сексуальная некомпетентность. Это странная договоренность, напряженная. Унизительная. Поучительная. Я продолжу документировать наши успехи и неудачи по мере продвижения.

Затем…

Л.: Объект набирает выносливость. Способна на более длительные пробежки и овладела простыми приемами самообороны. Не могу сказать того же о себе. Преждевременная эякуляция, кажется, стала нормой. По крайней мере, Л. успевает сделать несколько движений, прежде чем я кончаю. Наверное, это прогресс. Л. кажется разочарованной во время уроков. Все более взвинченной и настойчивой. Ее нетерпение заставляет меня терять терпение, и все летит к чертям.

Я подтягиваю колено к груди и перехожу к следующей записи.

Л.: «Сорвалась» — единственное слово, чтобы описать это. Оказывала на меня давление, чтобы я доставил ей удовольствие. Указывала мне трогать ее грудь, требовала и заставляла меня орально стимулировать ее соски. Ее кожа приобрела розовый оттенок, и в результате влажный жар распространился в ее вагинальной области. Ее реакция вызвала у меня собственное, беспрецедентное желание. Плюс: довел Л. до оргазма. Минус: Очередная ранняя эякуляция.

Пока не дохожу до последней страницы, которую Сай написал перед уходом.

Я долго смотрю на нее, чернила потемнели во впадинках бумаги, как будто были вдавлены с уверенностью и убежденностью — вытатуированы. Я смотрю на нее так долго и так напряженно, что даже не слышу шагов на лестнице. Однако я чувствую его: матрас прогибается под его весом, когда он садится рядом со мной. Я также чувствую его взгляд, когда он наклоняется вбок, чтобы одним глазком взглянуть на то, что я читаю.

Ник замирает, прижавшись спиной к подушкам позади нас, опираясь локтями о согнутые колени, пока наконец не произносит:

— Сай?

Кивнув, я провожу пальцами по чернилам. На странице всего два слова.

Мне жаль.

— Ты... — Когда Ник замолкает, я поворачиваюсь и ловлю осторожное, задумчивое выражение его лица. Он встречается со мной взглядом. — Ты скучаешь по нему.

Я возвращаю взгляд к словам. Мне жаль. Сай пишет буквы «ж» очень своеобразно, и я всегда ловлю себя на том, что зацикливаюсь на них.

— Да. — В этом легко признаться. Нику. Самой себе. Гораздо труднее нацепить улыбку — какую-то искаженную складку губ, которая ощущается странно надломленной. — Странно, да? Мы ведем себя как такие придурки по отношению друг к другу. Но...

Но это Сай.

Он единственный человек, который когда-либо посмотрел мне в глаза, сказал быть лучше, а затем научил меня, как это сделать. Я ловлю себя на том, что скучаю по самым неожиданным вещам — например, по тому, как он накладывает мне еду по утрам, как будто кормит нападающего, а не миниатюрную Герцогиню. Я скучаю по тому, как он вышагивал здесь по ночам, беспокоясь о том, чтобы лечь спать. Я скучаю по тому, каким он ощущался рядом со мной, когда я спала. По теплу его кожи, когда я просыпалась по утрам, свернувшись калачиком у него под боком. По мягкости в его глазах до того, как он просыпался окончательно, осознавая, что обнимает меня.

Я не уверена, что сейчас выражает мое лицо, но это побуждает Ника потянуться, забрать дневник и закрыть его. Положив его на кровать, он произносит: «Эй», — и дотрагивается до моего подбородка, поворачивая меня к неподвижной, темной глубине своего взгляда.

— Он на самом деле не хотел делать тебе больно.

Я смотрю в его глаза, такие же голубые, как у его брата, и задаюсь вопросом, о ком из них мы сейчас говорим. Мой ответ одинаков для обоих.

— Я знаю.

Ник вглядывается в мои глаза, и на секунду я вижу ее — ту самую невыносимую мягкость, которой мне не хватало по утрам.

— Ты простишь его?

То, как Ник смотрит на меня, затягивает,