внимание граждан на общественные дела, отвлекают его от них и, втягивая граждан все более в проекты, выполнение которых возможно только при общем спокойствии, делают их врагами переворотов. Но они упускают из виду, что политические ассоциации облегчают и усиливают появление гражданских, что, избегая опасной болезни, правительства лишаются и действенного лекарства. Когда вы видите, как свободно американцы каждый день соединяются с целью дать перевес тому или другому политическому взгляду, призвать одного государственного человека к управлению или вырвать власть у другого, то вам трудно понять, как при такой свободе люди не впадают в своеволие.

С другой стороны, когда вы смотрите на бесчисленное множество промышленных предприятий, которые сообща ведутся в Соединенных Штатах, и видите повсюду американцев, без отдыха трудящихся над выполнением какого-нибудь важного и трудного плана, который может быть разрушен малейшим беспорядком, тогда вам понятно, почему у этих столь занятых людей нет желания волновать государство и нарушать общественное спокойствие, от которого они выигрывают.

Но достаточно ли наблюдать эти вещи порознь и не следует ли обнаружить скрытую связь, соединяющую их? Именно в политических ассоциациях американцы любого возраста, состояния, умственного развития с каждым днем приучаются ценить ассоциации вообще и осваиваются с их назначением. Именно здесь они видят себя в многочисленном собрании, говорят и слушают друг друга и сообща задумывают всевозможные предприятия. Приобретенные таким образом познания они переносят и в гражданскую жизнь и применяют их.

Пользуясь опасной свободой, американцы учатся искусству уменьшать ее последствия.

Для известных моментов существования народа нетрудно доказать, что политические ассоциации волнуют государство и парализуют промышленность, но если взять всю жизнь народа, то, быть может, легко понять, что свобода политических ассоциаций способствует благосостоянию и даже спокойствию граждан.

В первой части этой книги я писал: «Нельзя смешивать неограниченную свободу ассоциаций со свободой печати: первая опаснее второй и не так необходима. Народ может установить для нее известные границы, не переставая быть сам себе господином, чтобы остаться им, иногда он даже должен это сделать». Далее я добавил: «Нельзя не признаться, что неограниченная свобода политических ассоциаций – это высшая степень свободы, какую только может вынести народ. Если она и не увлекает его в анархию, то все же постепенно приводит, так сказать, к ее границе».

Следовательно, я вовсе не думаю, что народ всегда может предоставить гражданам неограниченное право объединяться с политическими целями, и даже сомневаюсь, благоразумно ли было бы во всякое время и в какой бы то ни было стране не положить границ свободе ассоциаций.

Говорят, что если народ не ограничит права ассоциаций тесными пределами, то он не может поддерживать внутреннее спокойствие, внушать уважение к законам, установить прочное правительство. Без сомнения, подобные блага драгоценны, и я понимаю, что ради приобретения или сохранения их народ соглашается временно подчиниться тяжелым требованиям; но все же нужно, чтобы он понимал, чего стоят ему эти блага.

Когда человеку ампутируют руку, чтобы спасти жизнь, – это я понимаю, но я не поверю, что он окажется так же ловок, как если бы и не был калекой.

Глава VIII

Как американцы борются с индивидуализмом с помощью учения хорошо понятого интереса

Когда миром правили несколько богатых и могущественных людей, то они охотно составляли себе возвышенное понятие об обязанностях человека, любили говорить, что благородно забывать себя, что следует делать добро бескорыстно, как сам Бог. В то время в области нравственности это была, так сказать, официальная доктрина.

Я сомневаюсь, чтобы в аристократические эпохи люди были добродетельнее, чем в другое время, но несомненно, что тогда о привлекательности добродетели говорили не переставая, и только потихоньку исследовали, какая в ней польза. Но по мере того, как каждый сосредотачивается на самом себе и полет мысли становится менее высоким, идея жертвы начинает пугать моралистов, и они уже не решаются проповедовать ее людям. Они переходят к исследованию, не заключается ли частная выгода граждан в труде для общего счастья, и, открыв одну из точек, в которых частный и общий интерес встречаются и совпадают, спешат указать на нее. Постепенно подобные наблюдения накапливаются. То, что вначале было лишь отдельной заметкой, превращается в общее учение, и наконец все верят, что, служа ближним, человек служит самому себе и что делать добро его побуждает частный интерес.

Во многих местах этого сочинения я уже рассказывал, как умело жители Соединенных Штатов почти всегда соединяют личную выгоду с благосостоянием сограждан. Здесь я хочу объяснить только ту общую теорию, благодаря которой им это удается.

В Соединенных Штатах почти никто не говорит, что добродетель прекрасна. Утверждают только, что она полезна, и каждый день доказывают это. Американские моралисты не считают, что нужно жертвовать собой для ближних, потому что это – великое дело, но они полагают, что подобные жертвы приносящему их так же необходимы, как и получающему.

Они заметили, что в их стране и в их время человек прикован к себе самому непреодолимой силой, и, не надеясь преодолеть ее, они хотят лишь направлять ее.

Они не отрицают, что каждый человек имеет право преследовать личные выгоды, а стараются только доказать, что выгода каждого – быть честным.

Я не хочу здесь вникать в подробности их аргументации, это отвлекло бы меня от моего предмета; достаточно будет сказать, что они убедили своих сограждан.

Давно уже Монтень сказал: «Если я не пойду прямым путем ради его прямоты, то все-таки пойду им, зная по опыту, что в конце концов он обычно оказывается и самым приятным, и самым выгодным».

Доктрина правильно понимаемого интереса не нова, но у американцев наших дней ее признают все, там она стала популярной, ее видят в основе каждого поступка и все рассуждения проникнуты ею. Ее одинаково часто можно услышать от бедняка и от богача.

В Европе доктрина интереса гораздо грубее, чем в Америке, но в то же время она не так распространена и не так открыто признается; у нас постоянно ее прикрывают еще великими жертвами, которых уже нет.

Американцы, напротив, легко объясняют почти все поступки своей жизни доктриной правильно понятого интереса, они показывают, как осмысленный эгоизм побуждает их жертвовать на пользу государства частью своего времени и богатства. Мне кажется, что в этом отношении они несправедливы к себе: в Соединенных Штатах, как и везде, иногда можно видеть, как люди увлекаются бескорыстными и необдуманными порывами, присущими человеку, но американцы неохотно сознаются, что поддаются подобным чувствам, они скорее желают возвысить репутацию своей философии, чем самих себя.

Я мог бы остановиться здесь и не