Он хотел отстраниться и встать на ноги, но в этот момент Полина потянулась к нему. Ее руки обхватили его за шею, и она притянула его к себе. Он не успел ничего сказать, не успел понять, что происходит, как ее губы коснулись его губ. Жарко, требовательно, словно она хотела вобрать в себя всю его силу, весь его страх, всю его любовь.

Ловец замер на мгновение, не веря происходящему. Он знал, что они в опасности. Он знал, что вокруг гибнут люди. Но в этот миг, когда ее губы прижались к его губам, все остальное перестало существовать. Не было войны, не было бомб, не было смерти. Была только она, ее тепло, ее запах, ее руки, которые сжимали его шею.

Он ответил на ее поцелуй. Сначала робко, словно бы не понимая, что делает. А потом — с той страстью, которую он сдерживал так долго, с той нежностью, которую он прятал глубоко внутри. Он прижал ее к себе, чувствуя, как ее тело отвечает на его прикосновения, как ее дыхание смешивается с его дыханием.

— Коля… — прошептала она, отрываясь от него на мгновение. — Я так боялась, что ты умрешь. Я так боялась, что потеряю тебя.

— Ты не потеряешь меня, — ответил он, гладя ее по щеке. — Я здесь. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Их губы снова встретились, и на этот раз поцелуй был более глубоким, более долгим. Она чувствовала его руки на своей спине, его дыхание на своей коже, его сердце, которое билось в унисон с ее сердцем. И в этом моменте она поняла, что он любит ее. Что бы ни происходило вокруг, что бы ни ждало их впереди, он любит ее!

Рядом снова разорвалась бомба. Земля вздрогнула, и осколки засвистели над головой. Ловец оторвался от нее, на мгновение зажмурился, потом снова прикрыл Полину собой.

— Надо уходить отсюда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Здесь небезопасно.

— Я знаю, — ответила она, и в ее глазах мелькнула решимость. — Но я хочу, чтобы ты запомнил: я люблю тебя. И что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Он посмотрел на нее долго, пристально, и в его душе боролись два чувства: страсть и вина. Он думал о Клавдии, которая лежала в госпитале, больная тифом, и которая, возможно, умирала где-то там в Юхнове. Он думал о том, что не должен был отвечать на поцелуй Полины, что должен был сохранить верность Клавдии. Но в то же время он чувствовал, что Полина — это его спасение, его надежда, его будущее.

«Прости меня, Клавдия, — подумал он. — Прости, что я не могу ждать. Прости, что я сейчас выбрал ее. Но я не могу быть один. Не теперь. Не в этих обстоятельствах жестокой войны, которые сильнее меня».

Он взял Полину за руку и помог подняться из канавы.

— Идем, — сказал он. — Надо помочь раненым.

Она кивнула, и они побежали вместе сквозь дым и пыль, сквозь грохот взрывов и стоны раненых. Но в этом беге она чувствовала его рядом. И это придавало ей сил.

Глава 7

Бомбежка продолжалась. И казалось, что прошла целая вечность. Небо над станцией Панино было черным от дыма пожаров. А воздух сотрясался от взрывов бомб, от рева моторов и самолетных сирен. «Юнкерсы-Штуки» заходили в круг, закручивая в небе смертельную карусель, а потом входили в пике один за другим, сбрасывая бомбы на скопления техники и живой силы, и поливая землю свинцом из пулеметов.

Панасюк стойко держался возле пулемета «Максим», установленного на треноге. Он уже сменил вторую ленту, и его лицо было перекошено от напряжения. Рядом с ним лежал мертвый второй номер, но старшина не обращал на это внимания. Он не смотрел под ноги. Все его внимание приковало к себе небо, где вражеские самолеты кружили над головой. И старшина старался остановить их любой ценой.

— Получайте, гады! — орал он, нажимая на спуск. — Получайте!

Очередь трассеров протянулась к одному из «Юнкерсов», который заходил на очередное пикирование перед тем, как сбросить свой смертоносный груз. Пули прошили крыло, и самолет дернулся, но продолжал лететь, оставляя за собой шлейф дыма. Панасюк выругался и дал еще одну длинную очередь. На этот раз по кабине.

— Черт! — крикнул он. — Падай уже, сволочь!

В этот момент подбитый «Юнкерс» пронесся прямо над позицией Панасюка, и пулеметная очередь из бортового оружия прошила кузов и кабину грузовика, на котором стоял пулемет. А следом полетела бомба. Она свалилась совсем рядом, уйдя во влажную землю почти полностью. Старшина упал, прикрывая голову руками, ожидая, что вот-вот рванет и убьет. Но, бомба почему-то не взорвалась. Повезло. Старшина поднялся и снова взялся за пулемет, дав очередь вслед самолету, выходящему из пике и набирающему высоту.

— Не уйдешь, фашистская тварь! — заорал Панасюк, и снова нажал на спуск.

На этот раз удача улыбнулась ему. Очередь прошлась яркими трассерами прямо по кабине самолета, и пилот дернулся, потеряв управление. «Юнкерс» клюнул носом и начал падать, оставляя за собой шлейф черного дыма. Из пике он так и не вышел, упав где-то за лесом.

— Попал! — заорал Панасюк, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. — Есть один! Видали, гады, как я вас!

Но радость была недолгой. Второй самолет уже заходил на него, и пулеметные очереди снова летели, казалось, прямо в лицо. А за ними упала и громыхнула взрывом очередная бомба. Но не так близко. Это и спасло. Панасюка взрывной волной отбросило от пулемета. Он почувствовал, как горячая волна воздуха обожгла лицо, и перелетел через разбитый борт грузовика, приземлившись в лужу, наполненную грязью. Это, пожалуй, и спасло: слой воды и грязи смягчил удар. И старшина откатился в сторону, уклоняясь от пуль самолетных пулеметов.

— Черт! — выругался он, поднимаясь на четвереньки и тряся контуженной головой.

Но его пулеметный взвод не подвел. Два других расчета продолжали стрелять по самолетам с разных сторон. Контуженный Панасюк не остался один наедине с небесными врагами. Он знал, что может надеяться на своих пулеметчиков. Они должны продолжать стрелять, пока живы.

И пулеметы не умолкали. Несмотря на бомбежку, храбрые пулеметчики по-прежнему стреляли, поливая свинцом небо. Очередь красных трассеров прошлась по фюзеляжу очередного атакующего «Юнкерса», и тот начал терять высоту, задымив. Раненый пилот попытался