сторонам, словно боялся, что их кто-то подслушивает. — У них есть агенты в наших тылах. Мне сообщили об этой истории с Зоей Никаноровой и подрывом Сергеева. Так что будь осторожен.

— Куда нам выдвигаться? — спросил Ловец, меняя тему.

— Видишь в конце улицы грузовик с тентом разгружается? — сказал Салов, показывая рукой. — Так в этом здании и будет наш штаб, а казарма там же в подвале. Но сначала… — он замялся, — я должен тебе кое-что сказать.

Салов взял Ловца за локоть и отвел в сторону подальше от суеты.

— Ты знаешь, я всегда подозреваю в людях предателей. Служба такая, — сказал он. — Но я вижу, что тебе можно доверять.

Ловец нахмурился, не совсем понимая, к чему клонит Салов.

— Ты хочешь сказать, что я вызываю особое доверие? — спросил он.

— Допустим, — сказал Салов, глядя ему прямо в глаза. — Потому скажу тебе сразу. Твой отряд прислали сюда еще и по той причине, что за линией фронта в окрестностях Ржева пропал отряд нашего лучшего разведчика-диверсанта с позывным Сова. И тебе предстоит выяснить, что с ним случилось.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается раздражение. Он не любил подобные неожиданности, не любил действовать с оглядкой на кого-то.

— Ты хочешь, чтобы я стал еще и спасателем? — спросил он, стараясь не повышать тон. — Но это дополнительный риск. А я и без того каждый раз, когда отдаю приказ идти во вражеский тыл, думаю о том, сколько моих людей погибнет и не вернется. Мои диверсии — это тщательно выверенные боевые операции. И я совсем не хочу, чтобы мои бойцы умирали из-за каких-то авантюр.

— Я понимаю, — сказал Салов, положив руку ему на плечо. — Я знаю, что ты не дашь в обиду своих бойцов. Но и этот Сова — он свой. И его надо выручать. Или, хотя бы, узнать, что с ним и его людьми случилось. Должен же кто-нибудь попытаться прийти им на помощь! А, кроме тебя, больше и некому.

Ловец смотрел на Салова, и в его душе боролись два чувства: раздражение и чувство долга перед своими, которых не бросают. Он знал, что Салов надеется на него. Он знал, что в этой войне легко потерять себя, превратиться в бездушную машину для убийства. Но он также знал, что должен оставаться человеком. Что бы ни случилось. Потому он должен был попытаться помочь и этому Сове, если сможет.

— Ох и огорошил ты меня, однако, с дороги, Илья Андреевич! — проговорил он, усмехнувшись. — Но спасибо, что хоть сразу правду сказал.

— Всегда пожалуйста, — ответил Салов, тоже улыбнувшись. — Теперь иди, командуй, Николай, размещай отряд. У тебя дел много. И если что-то понадобится — обращайся.

Салов развернулся и ушел, растворившись в темноте возле станции. А попаданец еще некоторое время стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство. Он знал, что этот человек — не враг. И что он прав. Война — это не только ненависть. Это еще и сострадание к своим. И выручить разведчика, конечно, можно попробовать. Если только он еще жив… Но попаданцу все-таки не слишком хотелось становиться пешкой в чужой игре, а Цанава, определенно, что-то затеял, раз уже упредил отряд Ловца, послав вперед этого майора Салова.

* * *

Когда Ловец вернулся к своим обязанностям, он уже не думал о разговоре с Саловым. Впереди было слишком много дел: разместиться, дать людям отдохнуть с дороги, организовать питание, освоиться на месте. Накануне отъезда с лесной базы в отряд поступило пополнение. И молодые ребята из десантуры составляли пару отделений: только что из учебки, с горящими глазами и желанием поскорее попасть на передовую. По дороге они только и говорили, что о скорейшем выдвижении в тыл к немцам. Но, они еще не были готовы, как следует. Он разместил их в подвале, превращенном в казарму, и внимательно рассматривал новичков при свете керосиновой лампы. Все были высокими, поджарыми, с выправкой, которая выдавала в них отличников боевой подготовки.

— Ну что, орлы, настроение боевое? — спросил он, обращаясь к ним.

— Так точно! — ответили они в один голос.

— Слушайте меня внимательно, — продолжил Ловец. — Вам предстоит не просто воевать, а действовать в условиях, когда помощи ждать неоткуда. Вы должны уметь сохранять выдержку и хладнокровие в любой ситуации, соблюдать тщательную маскировку, не дергаться в засадах, стойко держаться на поле боя под огнем противника.

Он сделал паузу, глядя на них.

— Завтра в шесть утра я проведу с вами первое занятие. Я научу вас тому, чему вас не учили в учебке. Я отправлюсь с вами на передний край на разведку местности. А пока — располагайтесь и отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Закончив инструктаж, Ловец снова вышел из подвала на улицу. Ему нужно было проконтролировать размещение всего личного состава, расставить посты, рассредоточить машины на случай бомбежки станции противником и наметить на завтра маршруты, согласовав их с Саловым.

* * *

Апрельская ночь выдалась промозглой и суетливой. Грузовики один за другим останавливались на разбитой площадке перед длинным пакгаузом, и бойцы начали выпрыгивать из кузовов, разминая затекшие после долгой дороги, ноги.

Воздух пах паровозной гарью, сыростью и дегтем, пропитавшим шпалы — запахами, привычными для всех, кто перемещался по железной дороге или находился с ней рядом. Где-то вдалеке слышались глухие раскаты — это грохотала артиллерия на передовой. Война была рядом. Она дышала в затылок, напоминая о себе.

Полина выбралась из кузова грузовика, поправила санитарную сумку на плече и огляделась. Место было незнакомым, пугающим своей убогостью. Полуразвалившиеся дома вдоль железнодорожных путей, обгорелые остовы хозпостроек, грязь, в которой утопали колеса машин, и фигуры красноармейцев, озабоченно снующих туда-сюда в темноте. Где-то за руинами горел костер, и его тусклый свет выхватывал из темноты силуэты людей, которые суетились у грузовиков и вагонов, что-то разгружая и перегружая.

— Ну и место, — пробормотала она, поежившись от холода. — Хуже, чем в Можайске.

Рядом с ней оказалась Валя. Она тоже огляделась, и на ее лице появилась усталая усмешка.

— Война, Поля, — сказала она. — Везде война. Не привыкать.

— Знаю, — ответила Полина. — Но здесь все кажется таким… Бесприютным, что ли? Не лучше, чем в Юхнове…

Она снова огляделась, и в ее глазах мелькнула тревога. Она думала о том,