свалка была какая-то, а не бой, — Вербицкий затянулся папиросой, выпуская из ноздрей клубы дыма. — Целый день нас обстреливали, лупили по нам отовсюду немцы, как только могли. Ну и мы отстреливались, чем было. Так все боеприпасы и расстреляли к вечеру. А новых уже не подвозили, потому что немцы снабжение нам перерезали.

Ловец молчал, давая собеседнику выговориться. Он знал, что такие рассказы нужно слушать, не перебивая. Это была не просто история — это была исповедь, настоящая окопная правда.

— К концу дня оборону нашего полка немцы сумели прорвать, — продолжил Вербицкий, и его голос стал жестче. — Бой еще в самом разгаре был, а у нас уже ни патронов, ни гранат. Ничего не осталось. Тогда в штыковую и пошли контрударом, в рукопашную сошлись с немцами. Там, где получалось плотно ударить массой, мы смели их передовые порядки, а оставшихся погнали назад к их окопам. Но только немцы не дураки. Они быстро поняли, что в рукопашной мы сильнее, но что у нас боеприпасы закончились. И потому нас нельзя подпускать близко.

Он замолчал, и Ловец увидел, как его глаза потемнели, словно он снова переживал те мгновения.

— И вот в этот момент самое ужасное началось, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Заработали с флангов немецкие пулеметы. А немцы, уцелевшие в рукопашной, сбежали в свои окопы и начали оттуда стрелять и кидать гранаты. А из-за их окопов выдвинулись танки и начали давить наших красноармейцев гусеницами. Тех, кто замешкался на нейтральной полосе и не отступил… Не то и у немецких танкистов боеприпасы закончились, не то решили не тратить боезапас… А у нас ни гранат, ни бутылок с зажигательным, ни ПТР… Страшная была картина.

— Не то слово, — выдохнул Ловец, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Как вы только выжили?

— Вовремя день короткий февральский закончился, — ответил Вербицкий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Как стемнело, так и дали нам приказ отходить. И мы все, кто остались, кое-как под покровом темноты сумели уйти через лес. Но там заблудились, закружили в глубоком снегу в метель, несколько суток не могли к своим выйти. Но вышли все-таки. Припасов с собой никаких не было, так вместо пищи мерзлый мох и кору отковыривали с деревьев и грызли, а вместо воды снегом обходились… Выбрались как-то. Повезло нам…

Политрук снова затянулся, и Ловец заметил, как дрожат его пальцы с папиросой, когда он продолжил:

— Тяжело пришлось, что и говорить. Силы понемногу оставляли. Несколько человек сильно обморозились. На одной силе воли дотащились…

Вербицкий замолчал, и попаданец увидел, как его глаза слегка увлажнились. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в стороне от штабной палатки, давая собеседнику время справиться с эмоциями.

— У меня от переохлаждения тогда началась сильная простуда, — сказал наконец Вербицкий, и его голос стал ровнее. — Больше недели меня в госпитале дивизионного санбата продержали и подлечили. Затем вернулся в строй. Но нашу дивизию расформировали, потому в резерве просидел при штабе весь март и половину апреля. Повысили меня с простых политруков в старшие. А уже сейчас вот это назначение получил к тебе в отряд.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него растет уважение к этому человеку. Он пережил ад, но не сломался. Он остался человеком, способным смотреть в глаза смерти и продолжать идти вперед.

— Понятно, Семен, — кивнул Ловец. — Думаю, мы сработаемся. Но предупреждаю, что на очень опасное дело идем в тыл к немцам.

Вербицкий затушил папиросу, посмотрел себе под ноги и неожиданно сказал:

— А знаешь, Николай, после того как я увидел, как немцы наших раненых прикладами да штыками добивали, как танками безоружных давили, во мне ярость появилась. Я теперь их всех, даже раненых, голыми руками душить буду! Нелюди они! И нет у них права на жизнь!

Ловец нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он-то думал, что политработник попался выдержанный, а он, оказывается, готов немцев душить, чем может себя выдать, когда придется, наоборот, от немцев таиться и пробираться незаметно в их тылах.

— Но ты же политработник! — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, должен обладать выдержкой. Или я не прав?

— Но и выдержка иногда подводит, когда такие дела увидишь, как творились в том Мончаловском лесу, — ответил Вербицкий, и его глаза полыхнули ярким пламенем ненависти к врагам.

Ловец посмотрел на него долго, пристально, ощущая внутри себя противоречивые чувства. Он понимал злость Вербицкого. Он сам видел, что творили оккупанты. Но он также знал, что слепая ненависть — это путь в никуда. Чтобы эффективно бороться с таким предусмотрительным врагом, как немцы, нужен был, прежде всего, холодный разум.

— Нет, Семен, — сказал он тихо, — ты что же, нашим врагам хочешь уподобиться? Нет, дружище, нельзя поддаваться ярости. Воевать с умом надо. Вот, даже Афганец это знает.

В этот момент к ним как раз подбежала большая немецкая овчарка и ткнулась носом в руку политработнику. Вербицкий замер, глядя на собаку, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Я и не знал, что у вас тут еще и служебные овчарки в отряде есть, — проговорил он.

— Это наш десантный пес с позывным Афганец, — сообщил Ловец, представив своего четвероногого друга.

— Позывной? — Вербицкий удивился еще больше. — Почему же позывной, а не кличка?

— Потому что это не просто пес, а боевой товарищ, — сказал Ловец.

Глава 4

Полина с самого утра готовилась к дороге, еще раз проверяя и перепроверяя медицинское имущество. Скоморохов ушел проводить первичный осмотр новых бойцов, прибывших в качестве пополнения. Полине помогала Валя. Она выглядела уставшей и опускала глаза, словно что-то скрывая. Полина повернулась к ней, чувствуя, что пришло время им поговорить. Она хотела все-таки выяснить у Вали, насколько то, что она рассказала о Ловце, услышанное Валей от Угрюмова, было правдой. И было ли? Или все же Угрюмов просто бредил перед смертью?

— Ты как? — спросила она тихо. — Тяжело было?

Валя подняла голову и посмотрела на нее. В ее глазах мелькнула боль, которую она пыталась скрыть.

— Тяжело, — ответила она. — Но я должна была рассказать. Коля должен знать правду о том, как умирал Угрюмов. Он должен знать, что тот говорил перед смертью.

Полина положила руку на плечо Вали,