к последнему грузовику, рядом с которым уже стоял его пассажир, только что вылезший из кабины. Это оказался невысокий коренастый мужчина лет тридцати пяти с умным вытянутым лицом и проницательными серыми глазами. Он был в форме командира из политуправления с красными нашивками комиссара на рукавах и с одной шпалой на петлицах, и держался с показной уверенностью, свойственной людям его профессии.

— Майор Николай Епифанов? — спросил он, шагнув навстречу. — Я Семен Семенович Вербицкий, старший политрук. Назначен приказом политуправления штаба Западного фронта комиссаром особого отряда.

Попаданец протянул прибывшему руку, чувствуя, как внутри него поднимается настороженность. Он не любил комиссаров. Они всегда казались ему людьми, которые больше заботятся о политической линии партии и идеологической демагогии, чем о боевых задачах. Но Вербицкий выглядел по-другому. В нем не было того самодовольного превосходства, которое бывает у политработников. Он больше походил на покойного Липшица. Хотя и был моложе, но выглядел серьезным и вдумчивым.

— Рад познакомиться, — сказал Ловец. — Мне передали из штаба шифровкой, что с вами передадут пакеты с указаниями.

Вербицкий кивнул и достал из сумки-планшета два конверта из вощеной бумаги, запечатанных сургучом с номерными штабными печатями.

— Первый, — сказал он, протягивая один из них, — маршрут выдвижения к месту назначения. Его приказано вскрыть при получении. Второй пакет должен быть вскрыт по прибытии на место.

Ловец сломал печати и извлек из первого конверта приказ, напечатанный на пишущей машинке.

Там значилось, что необходимо передислоцироваться на железнодорожную станцию Панино в Ржевском районе Калининской области, откуда производить разведку и диверсии в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Ловец перечитал еще раз и посмотрел на приложенную к приказу карту, чувствуя, как внутри него поднимается удивление.

— Станция Панино? — переспросил он. — Но это же в зоне ответственности Калининского фронта. А мы подчиняемся штабу Западного.

Вербицкий пожал плечами, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

— Это не важно, товарищ майор, — сказал политрук. — Наш отряд подчиняется лично товарищу Жукову. А он командует не только Западным фронтом, но и всем Западным направлением. И если он решил, что мы нужны именно там, значит, так тому и быть. Наша с вами задача — выполнить приказ.

Ловец кивнул, пряча бумагу обратно в конверт. Он знал, что Вербицкий прав. Война не терпит вопросов. Раз есть приказ, то его необходимо выполнять. Все остальное — лишнее. Вот только, он хорошо помнил то самое место по прочитанным когда-то материалам в интернете: оборонительная линия «Кенигсберг» была той самой крепостью на пути к Ржеву, которую никак не могла проломить Красная Армия, понеся там огромные потери.

— Хорошо, — сказал он, внимательно разглядывая нового комиссара отряда, с которым предстояло идти на такое серьезное дело. — Приказ мы выполним. Но прямо сейчас меня интересует другое. Ваш боевой опыт.

Вместо ответа политрук молча протянул майору бумагу со своей характеристикой, подписанной начальником политотдела фронта. Ловец пробежал ее глазами и воскликнул:

— Так вы были в том самом Мончаловском лесу? Горячо же вам пришлось!

Политрук лишь невесело улыбнулся. И Ловец жестом пригласил нового отрядного комиссара проследовать за ним к штабной палатке. А тот вскоре рассказал кое-какие подробности печально знаменитого сражения и зимнего окружения немцами 29-й армии под Ржевом.

* * *

Ловец и Вербицкий отошли в сторону от штабной палатки к старой раскидистой сосне, под которой стояли два пня, служившие импровизированными скамьями возле костра. Но огонь в костре днем был затушен. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени. Где-то недалеко слышались голоса бойцов и команды взводных. Лагерь отряда жил своей обычной предпоходной жизнью.

— Присаживайся, Семен Семенович, — сказал Ловец, указывая на пень и специально обратившись на «ты» к новому комиссару, стараясь сразу показать ему, что не считает комиссарскую власть выше своей командирской. — Рассказывай, как тебе повезло выбраться из того ада. Я слышал, вы там под Ржевом крепко попали.

Вербицкий сел на пень, снял фуражку и провел ладонью по коротко стриженным чуть седеющим темно-русым волосам. Его лицо, спокойное и уверенное, на мгновение стало напряженным, словно он заглянул в прошлое и увидел там то, что хотел бы забыть.

— Там, Коля, суровая была заваруха, — сказал он, тоже перейдя на «ты», и в его голосе послышалась та особая нервная хрипотца, которая бывает у людей, переживших ад. — Да ты, наверное, и сам многое знаешь, раз слыхал уже про те события. Из прежнего состава нашего полка к концу февраля осталось чуть больше сотни бойцов. Из двух тысяч… Держались мы, конечно, как могли.

Ловец внимательно смотрел на собеседника, чувствуя, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что в Мончаловском лесу возле Ржева произошла настоящая мясорубка, но слышать рассказ из первых уст было совсем по-другому.

— Удачно еще, что нам удалось захватить старые окопы да блиндажи, которые осенью 41-го вырыли для обороны, когда наши отступали, — продолжил Вербицкий, и его голос стал тише, словно он уходил в воспоминания, отстраняясь от окружающей действительности. — Февраль очень морозным выдался этой зимой, сам знаешь. Почва промерзла больше метра в глубину и словно бы вся в камень превратилась. Окопные брустверы так льдом сковало, будто из бетона они. Так что даже во время артобстрелов прямой наводкой наша линия обороны стояла, как железная. Некоторые блиндажи даже после попаданий снарядов немецких гаубиц не разрушались.

— Крепко же вы там сидели, — заметил Ловец, кивая. — Я слышал, что немцы не могли вас выбить пару недель.

— Больше, Коля, почти целый месяц! — Вербицкий поднял палец, подчеркивая свои слова. — Мы хорошо закрепились. И дальше бы на этих рубежах стояли, да вот людей почти всех поубивало или сильно поранило. К тому же, пока мы держались на своих полковых позициях, немцы всю нашу 29-ю армию окружали, оказывается.

— Да, я слышал, что потери понесли большие, попав в то окружение, — Ловец покачал головой.

— Обстреливали настолько плотно, что думал уже отвоевался, конец настает, так страшно было, — Вербицкий усмехнулся, но усмешка была горькой. — Но, когда после долгого обстрела эсэсовцы из дивизии «Das Reich» на нас в атаку поперли, даже не знаю, откуда только силы взялись, чтобы бойцов за собой в контратаку поднять и в рукопашной схватке штыком орудовать.

— В рукопашной? — переспросил Ловец, и в его голосе послышалось любопытство.

— Да, к вечеру уже это, скорее,