сохранил веру в чудо, в справедливость и доброту… И как раз потому был столь потрясен коварством того, кто вместо документов, компрометирующих господина Грачева, прислал мне мину-ловушку… а ведь я доверял этому человеку. Так быть не должно, считал я раньше, и считаю сейчас.

Мне приходилось писать о серьезных вещах, подвергаться опасностям и риску, я знал, что мои коллеги-журналисты погибали при выполнении заданий, но при этом для меня всегда существовала и другая сторона бытия — та, в которой есть место сказке и чудесам. Сотворить свой собственный мир, где добро торжествует над злом, где вечные ценности, такие, как дружба, преданность и честность, неизменно одерживают верх над подлостью, завистью и глупостью — что еще может приносить такое чувство умиротворения и радости? Мои сказочные истории, которым в нашей газете была выделена последняя полоса, были довольно популярны, делая издание еще более востребованным.

И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…

И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И — незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья — всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…

И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался — уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции — и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли — следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.

Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса — только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми — по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.

Конечно, о многом еще предстоит размышлять… Меня совсем не радует тот факт, что в не слишком отдаленном будущем все станет не совсем так, как мечталось. Там, на земле, в моей стране, люди продолжают отчаянно грезить о «развитом капитализме», который, надо лишь немного потерпеть, наступит после того, как будут устранены все негативные явления переходного периода. Теперь я знаю, что все гораздо сложней… Господин Серегин считает тот самый «развитой капитализм» абсолютной мерзостью, ведущей человечество к развоплощению и гибели, тому самому «концу истории», о котором писал Френсис Фукуяма. Какой может быть конец истории, говорит он, если предназначение человечества заключается в том, чтобы взметнуть цивилизацию к звездам? И за примерами далеко ходить не надо — вот вам Американский Корпоративный Директорат, существовавший в том мире, где Рузвельт умер молодым, и Америка вышла из Великой Депрессии через военный переворот в пользу крупного капитала. Ничего счастливого в той системе не было: тонкая пленка роскоши поверх наслоений бедности и нищеты, удерживаемая от социального взрыва полицейской диктатурой.

Однако отрицает он и марксистский коммунизм, который нам в качестве будущего рисовали товарищи Ефремов и Стругацкие, называя его утопической казарменной мерзостью. Мол, точно так же было устроено сатанинское Царство Света демона Люци (в миру Великого Пророка Иеремии Джонсона), но никаким всеобщим счастьем там даже не пахло, а был один лишь неизбывный ужас и кошмар. При этом неэффективность государственной собственности он считает мифом. При Сталине с подпоркой из артелей промкооперации и кустарей-одиночек она была вполне эффективна, и только после тотального огосударствления всего и вся при Хрущеве утратила потенциал.

Идеалом он считает смешанную систему, когда государственная собственность существует там, где это необходимо, а частная — там, где уместно. Мол, было в мирах будущего такое белорусское экономическое чудо, которое при наложении на российский масштаб должно дать невиданное могущество и процветание. При выборе из двух крайностей идти надо золотой серединой, как между Сциллой и Харибдой. И только если на Россию напал внешний враг, господин Серегин откладывает в сторону измерительные инструменты и берется за меч — и тогда летят кровавые клочья во все стороны и раздается заунывный вой погибающих иноземных завоевателей. Это занятие он любит больше всего, да только вот спасать нас по большей части нужно от самих себя.

Но как, как донести до наших людей то, что стало известно мне? Есть